— Бабка его покойница, — продолжал Петр Иванович, помешивая варево, — на участке у себя поебень-траву выращивала. Вроде жень-шеня, только наоборот людей изводить. Она Андрюху, бывало, на все лето из дурдома брала. Хворостиной его стегала за непослушание. А как таблетку ему забудет дать, он на нее кидается: то доской, то зубом непосредственно. Озорной.
Поспел суп-кондей. Дымящееся варево Петр Иванович разлил по кружкам. Ирина Васильевна не совсем уверенно приняла свою порцию.
— До Чикаго-то долечу после него?..
Под ногами мяукнула пестрая полусиамская кошка с впалыми боками. Петр Иванович мельком взглянул на нее, потом наклонился.
— Ну-ка, ну-ка, Мурка, иди сюда… Так. Точно. Ощенилась утром непосредственно. Теперь все. Мура, хана тебе. В лес отвожу, на пенек ложу разрубаю надвое: пусть бежит в разные стороны! Три раза в год! Никакого прокорма не хватит! Да плюс полушку сегодня обгадила, сучонка! Хотя это вроде Полкан…
— А где котята?..
— Котята!.. Дура она тебе! Попрятала. Знает, сучка, что пока слепые, я их запросто купну.
— Топишь?!
— Мя-мя-мя, — напомнил о себе Андрюха.
— Вот тебе и «мя-мя-мя», — Петр Иванович побарабал ложкой в кружке, попробовал, не горячо ли, и протянул Андрюхе. — Ну, ступай. Отцу привет пионэрский. Кружку вернешь.
— А дом ты свой, Петя, никогда так и не достроишь, — задумчиво сказала Ирина Васильевна.
— Не дострою, — покорно согласился Петр Иванович. И подняв с земли ржавую железяку, добавил малопонятное: — Люблю металл, особенно чугун.
— Вот что, Петр Иванович! У меня ведь к тебе разговор. — Ирина Васильевна решительно закрутила косу в пучок и воткнула в голову костяную шпильку-рогатку. — Оставь-ка ты пока свою стройку века. Тебе денег надо заработать?
— Ну, надо.
— Так вот, ты знаешь — мой первый муж, отец Наташки, был еврей…
— Знаю. Бывает.
— Странный у нас был брак, по молодости. Да и он странный был товарищ. В университет пешком ходил: туда — два часа, обратно — два. А по дороге думает работает. И дома спросишь его что-нибудь, а он: «Не мешай, Ирочка, запомни свою мысль, я думаю». Ученый, солнечные батареи все выдумывал. А у меня, сам понимаешь, жизнь совсем другая… Развелись. Ему, правда, ходу не давали. Не печатали, на симпозиумы не пускали. Когда мы развелись, он уехал в Израиль. Больше не женился. Живет один с экономкой. Ну вот — в прошлом году была я в Израиле на гастролях, он меня нашел и, представляешь, дом подарил! Дачу на озере. Я ему говорю: мне таких подарков, Наум, не надо, я сама богатая. Хочешь, запиши дачу на внучку. Так он взял и переписал на Машку… — Ирина Васильевна помолчала. — Надо бы поглядеть, что там. Я не знаю, попаду еще когда в Израиль… У меня гастроли на два года вперед расписаны. И жару я не переношу, да и евреев, если честно, не очень-то. Съездил бы туда ты, Петь, а?.. Взглянул, что за дом. Может, сделать что надо… И вообще там люди с хорошими руками нарасхват. Страну заодно посмотришь. Колыбель христианства… Ты в Бога-то веришь?
— Вот сподобился, — Петр Иванович достал из кармана брюк бечевку с крестиком, надел на шею. — В прошлом году вместе с Женькой крестились. С бодуна пошли… Когда отдыхаю, — он кивнул на бутылку, — снимаю, грех как-никак.
— Вот и грехи свои замолишь. В Иерусалиме. Поедешь?
Петр Иванович выкопал в щепе бычок, раскурил.
— Там же все по-еврейски говорят.
— По-русски тоже.
Петр Иванович в раздумье взял трущуюся о его штаны Мурку за голубой хвост и со словами «не мешай» кинул кошку за дрова.
— Петь! Мужик ты или нет?! — Ирина Васильевна пошла в наступление. Съезди, помоги сватье, беспомощной, слабой женщине!.. — Она рассмеялась. Поезжай, Петь! Отдохнешь, поглядишь, что за дом, может, и подзаработаешь… Там хорошие руки в цене.
— В пустыню загнать хочешь?..
— Да на озере у него дом! На Тивериадском озере. Где Иисус ходил. На яхте покатаешься. У Наума яхта с мотором.
— С мотором?..
— Ага. Да и мужик он хороший. Только старый очень и больной.
— Чем?
— Чем-чем. Тем самым. Только у стариков это все дольше тянется. Ладно, думай, а я разомнусь немножко.
Ирина Васильевна пошла по участку. Петр Иванович залюбовался ею. Тоже ведь под шестьдесят, а выступает — пава. Взгляд его сполз вниз по ее статной фигуре и вдруг запнулся: за ажурным высоким башмачком что-то волочилось, как портянка из худого солдатского сапога. Пригляделся: бинт эластичный.
— Ирина Васильевна, — окликнул он, не зная, как подступиться, — на левой ноге у тебя, не споткнись… — И подхватил ведро — воды набрать якобы.
Ирина Васильевна поставила ногу на бревно, задрала брючину.
— Вот так, Петенька. Звезда, знаменитость. А ты постой тридцать лет у рояля. Булавки маленькой нет?
Петр Иванович нашел булавку и, присев на корточки, сам заколол бинт. И даже захотелось ему погладить больную ногу. Но не погладил.
Ирина Васильевна спустила брючину.
— Ну, поедешь?
Петр Иванович улыбнулся.
— А споешь мне?
— Что, сейчас?
— Непосредственно. А то ведь я здесь так тобой и не похвастался. Скажут, врет Васин с похмела…
Гори-и, гори-и… моя звезда!..
Председатель садового товарищества прервал подкормку смородины элитного сорта «Минай Хмырев» и замер с вонючим черпаком в руках.
— Это у кого ж радио в такую силу?! — крикнул он через забор сторожу.
— Васин развлекается, электру жгет. А ведь киловатт — сто двадцать целковых с августа… День рождения у него, вот и куролесит.
…Звезда-а любви… Заветная-а!..
Председатель, заслушавшись, рассеянно пролил пенный раствор себе на ноги.
— Знаешь, кто поет?
— Мерцалова, — слегка обиделся сторож. — Ирина Мерцалова. У меня с ней пластинки есть…
— Погоди, дай послушать.
…Умру ли я, ты над могилою
Гори-сияй, моя звезда-а!..
— В Большом театре выступает, — сказал сторож. — Мы с супругой еще на балет с ней ходили.
— На оперу, — поправил председатель задумчиво.
Накидано, насоломлено,
На меня, на атаманку, наговорено.
Что хотите, говорите — будет все по-моему,
А твои штаны в полоску оболью помоями!..
— То есть?.. — пробормотал ошалевший председатель. — В смысле? Это не радио…
Возле участка Васина стоял белоснежный «Мерседес». За забором на ошкуренных бревнах восседала не очень молодая красавица. Она пела, простирая роскошные руки к Петру Ивановичу. Тот стоял перед ней со стаканом желтого питья.
Ах тын-перетын,
Перетыннина,
Любовь, как огонь,
Перекинется!
Красавица закончила свою партию. Петр Иванович плесканул из граненой бутылки в ее стакан, они чокнулись, выпили и поцеловались. И только тогда она небрежно заметила:
— Петя, к тебе гости.
Петр Иванович обернулся.
— Заходи, мужики. Сватья моя — Ирина Васильевна Мерцалова.
3
…И зря он сомневался насчет экипировки. Встречающие — в основном, мужики — все были в черных костюмах, в шляпах. Только у евреев шляпы черные, а у Петра Ивановича — беж. И рубашки у них почему-то без галстуков. Зато волосня какая-то по бокам. Может, это пейсы и есть? Скорей всего. А у некоторых еще из-под пиджаков бахрома белая вылазит… Так. А кто ж меня встречает?.. Должны с плакатом…
— Васина кто встречает?! — гаркнул он.
Из толпы выпростался запыхавшийся лысый бородатый мужик лет сорока пяти в толстых очках. На груди у него висела табличка: «Встречаю Васина Петра Ивановича». Петр Иванович никогда еще не видел свою фамилию, написанную такими большими буквами.
— С приездом, Петр Иванович! — Лысый без разговоров перехватил у него чемодан с электричеством и, к немалому удивлению Петра Ивановича, не помер тут же на месте. Похилился малость, но попер без особой натуги.
— Может, тележку взять? — предложил Петр Иванович.
— У меня машина рядом, метров триста.
«Дает еврей!» — улыбнулся Петр Иванович, и настроение у него пошло на поправку. Он кивнул на окружающую среду:
— Тель-Авив?
— Он самый. Не люблю. Жлобский город. На Бескудниково похоже. Иерусалим увидите, это да!
В зарубежной машине, иномарке, сидела баба, помоложе лысого, но тоже в очках, правда, не таких толстых. Малость вислоносая.
— Алка, жена моя, — сказал лысый и только теперь сунул гостю вялую руку. Миша. По-здешнему, Моше. Так ведь и она по-тутошнему не Алка…
— А чего, Алла — очень красивое имя, — сказал Петр Иванович, загружая чемоданы в багажник. — Вот Пугачева Алла Борисовна…
— Петр Иванович, — перебил гостя лысый, — тут вот какие у нас осложнения, не знаю, говорила вам Ирина Васильевна, Наум бен Арон, ну, в смысле Наум Аронович, он… болен. Сейчас ему хуже, положили в больницу. Остановитесь пока у нас, потом разберемся. Алка, падла невеселая моя, врубай, поехали! Кушать хочется.
Алка устало улыбнулась. Петр Иванович сразу просек, что балабона своего она любит.
— Курить можно?
— У нас все можно. Алка, включи мазган. Он же кондиционер.
— А разве жарко? — искренне удивился Петр Иванович. Алка взглянула на него с такой страдальческой завистью, что ему стало неловко: — Припекает вообще-то… Как в Сочах.
— Мишке вот жара хоть бы что, — вздохнула Алка, выруливая на шоссе. — А я помираю. С мая по сентябрь ни одного дождя.
— Полукровка, одно слово. Лучше скажи, пожрать приготовила? Алкоголь есть в доме?.. Молчит, зараза. Значит пусто.
Петр Иванович деликатно перевел тему:
— Природа здесь, как в Крыму, непосредственно?..
— Какое! Там рай! Алка сама из Ялты кстати, я ее там на пляже отловил…
— Ну вот же — вроде пальмы?..
— Так не росло ж ничего! Посадили. Ничего не было — каменная пустыня… На севере в Галилее получше. Алка, ты мне не ответила на поставленный вопрос: есть в доме жрачка с питьем или нет?