В петербургском рабочем движении интересно сплелись две струи. Одна — это та, которая приводила и в московские и другие зубатовские организации части рабочего класса. Это своеобразный российский тред-юнионизм, выросший здесь в Петербурге из среды мелко-буржуазных, привилегированных по своему положению слоев рабочего класса, в то время как в Минске он вырастал из среды мелко-буржуазных ремесленников, а в Москве его носителем являлась мелко-буржуазная по своему социальному положению, но противоположная по своему внутреннему классовому положению, связанная с деревней, текстильная масса. Связь между струей русского тред-юнионизма и тем, что представляла собой гапониада и дала своеобразный характер петербургскому движению, — своеобразный характер, выразившийся, в конечном итоге, в том, что тред-юнионисты, вышедшие из кружка Карелина, потащили за собой Гапона, вышедшего из Петербургской охранки. Судьба петербургских союзов, как и судьба всех жандармских начинаний этого рода, была одинакова. Рабочий класс жестоко разочаровал жандармских тактиков, показав им на деле, что он — рабочий класс — это растущий могильщик всего дворянско-буржуазного мира. Овладеть и обезглавить рабочий класс не удалось. Наоборот, через зубатовские организации, через гапоновские союзы рабочий класс перекинулся, организовался и выступил 9 января и в течение января 1905 года по России, как единый класс с единой классовой целью, с единой классовой программой. Ценность 9 января как раз и заключается в том, что этот день был днем яркого осязаемого проявления перехода революционной мощи рабочего класса в новое качество. Количественно движение, охватившее весь Петербург, а за ним и всю Россию, превратившее зубатовские союзы и Петербург в очаги революционной борьбы, выросло с необыкновенной силой, превратившись само в резко-классовое, резко очерченное политическое движение, политическую борьбу рабочего класса. В зародыше 9 января сохранило уже все формы борьбы, какие развернул рабочий класс в своей борьбе в 1905 году. Массовая политическая стачка, политическая демонстрация и, наконец, вооруженная борьба с дворянско-феодальным строем, борьба, имеющая своей целью уничтожение самодержавия в первую очередь, — все эти формы уже были указаны рабочим классом 9 января.
В тот момент, когда Спиридович вступил в двери охранного отделения, до этого было еще далеко. На первом плане в 90-х годах перед жандармским управлением стояла борьба с революционным движением мелкой буржуазии. Спиридович удачно сражался с московским студенчеством, он проявил великолепный талант ищейки и сыщика в борьбе с организациями эсеров; им был пойман ряд крупных боевиков, во главе с Гершуни, рабочее же движение в те годы воспринималось еще, как движение стихийной массы, для которой зубатовская тактика является наилучшим орудием. К 1905 году, когда террористические удары партии эсеров заставили Спиридовича уйти с поста начальника Киевской охранки, рабочее движение, всей своей массой перекинувшееся через зубатовские союзы, выявилось как политическое движение, отодвигая этим самым в сторону героических представителей революционных слоев мелкой буржуазии.
Отлично понимая смысл и сущность своей деятельности, Спиридович никогда не понимал и даже теперь, когда в эмиграции написал свои воспоминания, не может понять, что он принимал участие в классовой борьбе, находясь на той стороне баррикад, защищая ту сторону баррикад, которые штурмовали революционный рабочий класс и крестьянство. Отсюда в своих оценках Спиридович представляет и оценивает революционеров и революционные выступления, как действия, полные жестокости и бесчеловечности и в то же самое время он своим изложением и описанием тех или других мероприятий руководимого им отделения, тех или других разговоров по поводу выступления, операций или подготовки судебного процесса с представителями прокуратуры — генералитета старой власти — дает такие сочные картины классовой сущности государственного, аппарата самодержавия, какие трудно найти у какого-нибудь другого мемуариста, вышедшего из дворянского лагеря.
Если записки Спиридовича с точки зрения фактов дают мало нового (это, правда, не его вина, это, наоборот, мерило нашей успешности исторического изучения), то с точки зрения вскрытия классовой сущности всех государственных органов дворянско-феодального мира старой России записки Спиридовича дают чрезвычайно красочный и чрезвычайно сочный материал. Факты, сообщаемые в этих записках, невелики и быть может не всегда значительны, но их классовая сущность бьет в глаза читателю. В каждой строчке записок Спиридовича, в особенности в той части, где описывается не только подготовка и обучение кадров дворянско-феодального мира, а действия активных слуг дворянско-феодального общества, видна классовая сущность этого исчезнувшего навсегда с российской земли мира; классовая сущность, состоящая в беспредельной эксплуатации и угнетении трудящихся и в беззастенчивом распоряжении в своих классовых целях и интересах всем государственным аппаратом старой России.
С. Пионтковский.
В Нижнем Новгороде, высоко над Волгой, почти в центре старого Кремля с его древними кирпичными, покрытыми мхом стенами и башнями, раскинулось покоем буро-красное здание Аракчеевского кадетского корпуса. Фасад корпуса выходит на Кремлевскую площадь, с кафедральным собором, корпусною церковью и казенными зданиями; одно крыло смотрит на свой садик-плац, другое же глядит с высоты Кремля на убегающую в даль Волгу, на расстилающуюся за ней безбрежную даль лесов и лугов, на раскинувшиеся у слияния ее с Окой село Кунавино и ярмарку. Перед окнами корпуса — Мининский сквер с памятником-обелиском гражданину Минину[2]. У главного входа четыре медные на зеленых деревянных лафетах пушки эпохи Александра I с громадными гербами графа Аракчеева[3], с его девизом: «без лести предан».
Корпус наш был основан на средства, завещанные графом, и находился сперва в Новгороде, откуда и перемещен в Нижний Новгород…
С трепетом я перешагнул его порог осенью 1884 г., явившись в корпус, как выдержавший вступительный экзамен.
Ближе всего к кадетам стояли воспитатели. Они были для кадет наставниками, руководителями и заменяли им, как могли, близких родных. В то время педагогических курсов для воспитателей еще не было. Воспитателями являлись простые из строя офицеры, большею частью сами прошедшие кадетский корпус.
Были недалекие воспитатели, но они как-то быстро испарялись. Один штабс-капитан сапер, назначенный к нам в отделение, додумался читать нам вслух «Бурсу» Помяловского. Мы веселились от души, слушая чтение, но после ухода воспитателя проделывали в классе на практике все, что проделывали бурсаки и до чего сами мы не доходили. Мы репетировали «лимоны» маленькие и большие, делали «смази всеобщие», «вешали соль», проделывали и многое другое. Но этот воспитатель, хотя и с ученым кантом, являлся печальным исключением и вскоре оставил корпус. Время его воспитательства осталось у нас в памяти каким-то сумбурным. Его подлаживания к нам, скабрезные рассказы с целью понравиться достигали обратных результатов. Мы не любили его, мы понимали, что он делает многое, чего не должен был делать…
Научное образование в корпусе было поставлено основательно. Преподаватели относились к делу добросовестно, учили хорошо, проверяли знания строго, и в результате, кадеты приобретали действительные познания в пределах программы. Слабее других предметов были поставлены языки. Говорить на иностранных языках не выучивались, кто же поступал в корпус, владея этими языками, тот уходил из корпуса, разучившись говорить на них.
Был между нашими преподавателями один небезынтересный тип, немного «красный», как говорили тогда, которого мы звали «Иван Петров». Тучный, здоровый, с полным бритым лицом, медленной походкой и громким голосом, он преподавал физику и космографию.
Он любил острить с кадетами над начальствующим персоналом, рассказывал на уроках, что происходило на педагогических комитетах, кто из воспитателей подавал голос против кадет, кто за и т. д. Разговаривая с классом, он часто не слушал, какую чушь нес отвечавший у классной доски кадет, и обращал на него внимание только тогда, когда тот, добравшись до конца, выкрикивал: «что и требовалось доказать», и ударял крепко мелом по доске. Иван Петров тогда оглядывался, смотрел в упор на отвечавшего и медленно произносил «ступай, садись», и ставил хороший балл, причем, ставя, говорил, как бы про себя «болваны».
В один из подобных ответов, когда Иван Петров был особенно в ударе и, разговаривая и смеясь с кадетами, уже совершенно не слушал, что отвечал вызванный, последний так громко выкрикнул заключительную фразу и так сильно хлопнул мелом, что Иван Петров вздрогнул.
Молча повернулся он к кадету, долго и пристально смотрел на него среди всеобщей тишины и, наконец, отчеканил: «Ослу, скотине превеликой, от бога дан был голос дикий. Ступай, садись, болван, одиннадцать баллов».
Фурор был полный.
Иван Петров ввел у нас «пятки». Так назвал он последние пять минут урока, объяснив, что у японцев есть обычай сидеть некоторое время на пятках, ничего не делая. И вот он устанавливает такие же пять минут ничегонеделания или «пятки», в течение которых он будет говорить о чем угодно, но только не об уроке.
«Пятки» выполнялись свято и были спасительны, когда был спрос, урок же был трудный, Иван Петров не в духе и резал одного за другим, ставя единицы. Мы с нетерпением смотрели на часы и когда приближались последние пять минут, со всех сторон раздавалось: «пятки», «пятки». Иван Петров обводил класс злым взглядом и говорил: «Негодяишки, дождались-таки пяток». Спрос прекращался. Иван Петров усаживался поверх чьей-нибудь парты и начинал разговоры.
Многое из тех разговоров было понято нами только позже; многого он не должен был говорить, но в общем мы его любили. Начальство внимательно относилось к урокам этого учителя и нередко во время их, в окошке классной двери, появлялась фигура директора.