В полутьме я раздумывал над тем, как же переменится моя жизнь, когда я найду ружье дяди. Образ ружья возник прямо у меня перед глазами: гладкая рукоятка буро-красного цвета, как дикое каштановое дерево, толстый кожаный ремешок и темное хромированное дуло, источающее кисловатый запах горелого пороха. Как я уже сказал, в тот момент я думал, что искал ружье.
Я не смог отыскать его и на протяжении следующих двух дней. Настало время признаться вам кое в чем, что будет трудно понять. Будучи в сарае, вдыхая полной грудью образовавшуюся там специфическую атмосферу, рыская по буфетам, подымая кучи газет и старой одежды, чтобы убедиться, что под ними ничего не скрыто, меня не покидало ощущение того, что за мной кто-то наблюдал все это время. Поначалу я ссылался на свой страх, вызванный тем, что меня могут застукать, но вскоре это ощущение стало более выраженным. Как будто это было какое-то существо, наделенное разумом, которое парило где-то по краям поля моего зрения, пристально и осторожно наблюдая за тем, что я делаю. Внутри нарастало беспокойство. Передвижения моего взгляда все равно не могли уловить его. Когда я фокусировался на этом необычном образе, он начинал ускользать от меня, постоянно придерживаясь одной и той же дистанции, так что я не мог его отчетливо разглядеть. Внезапно переведя взгляд на один из крайних уголков своего зрения, я смог что-то разглядеть, однако все произошло в мгновение ока, и картинка была неясной. Я подумал, что смерть дяди, наверное, встревожила меня, что воспоминания о нем взбудоражили мое воображение и пробудили чувство вины, поскольку я намеревался заполучить то, что принадлежало мертвому человеку. Лишь спустя несколько дней я осознал, что на самом деле кого-то увидел, отчего по мне пробежала мягкая и приятная дрожь, принеся с собой предчувствие надвигающегося приключения.
Со временем я установил контакт с этим существом, а также некоторые правила, которые сформировались в результате наших с ним взаимодействий. Когда во время поисков в полутьме я краем глаза замечал, как кто-то довольно долго мелькал передо мной, я начинал нервничать и, фокусируясь на незнакомце, мысленно посылал сообщение о том, что знал о его присутствии рядом, давая ему понять о желании побыть наедине с собой какое-то время. После чего этот «кто-то» исчезал. Иногда он оставался на месте, обычно в тех случаях, когда я был на полпути к тому, чтобы отыскать что-то важное. Он будто задавал мне направление. В таких ситуациях мерцание, которое я улавливал краем глаза, становилось сильнее, что заставляло меня нервничать еще больше, пока я, наконец, не совершал чего-то неожиданного: вытягивал руку или шагал вперед по направлению к драгоценной находке. У меня возникало ощущение, что я собирался прикоснуться к чему-то таинственному, словно все ближе и ближе приближался ко входу в храм, располагавшийся в темном лесу.
Спустя какое-то время в Виолин До прибыл мой отец.
Он приехал утренним поездом, однако я не знал об этом, поскольку все это время был в сарае. Его угрюмость и немногословие во время обеда предвосхищали беду; обычно, когда он находился в хорошем настроении, его длинные, пустые проповеди просто невозможно было остановить. Или же он заводил беседы о трудностях, вызванных его люмбаго, — позвонки внезапно начинали давить на нервы, в результате чего любое движение приносило невыносимые муки, поэтому о его присутствии на похоронах практически не могло быть и речи. После обеда он показательно вытер рот льняной салфеткой, которая лежала у него на коленях, затем повернулся ко мне и зловеще произнес: «Нам нужно поговорить». Вера посмотрела на меня и на моего отца, и ее едва заметный кивок означал согласие с отцом.
Он отвел меня на кухню и властным жестом показал, куда я должен сесть.
— Я не буду ходить вокруг да около, — сказал он, а ведь обычно он никогда ничего не говорил напрямую. — Вера пожаловалась мне, что ты тут вытворял кое-какие штучки.
С невинным выражением лица я пожал плечами.
— Не дурачься! — прокричал он, и его лицо налилось краской. — Не смей больше ходить в сарай. Ты меня понял?
Я утвердительно кивнул головой, однако этого было явно мало.
— Я спросил, ты меня понял? Что ты тут трясешь своей головой, как немой?!
— Да, я понял.
Он подозревал, что вся семья знала, почему он не смог прийти на похороны дяди, и теперь он вымещал весь гнев на мне.
— Умные дети читают книги во время каникул, учатся чему-то полезному, бегают и играют в поле, дышат свежим воздухом, чтобы набираться здоровья, но ты, ты пробираешься в сарай, полный рухляди, проржавевших лезвий и пыли, — да с тобой могло случиться все что угодно.
В его замечании о том, что со мной могло случиться все что угодно, было не только предупреждение, но и предчувствие тайного, даже запрещенного знания. Ничто не могло так подстегнуть мое любопытство, как вот такие дурацкие запреты. У Истины такие необычные способы, чтобы подтянуть нас ближе к себе. Чья-то любовь, наставления мудреца, предупреждения человека со скудным воображением — все это толкает нас к миру поэтов, магов и мистиков.
Следующим вечером, после того как отец отправился обратно в Белград, лил дождь и громко гремел гром. Когда я проснулся, небо уже прояснилось, а трава в саду была пропитана влагой. Несмотря на все предупреждения бабушки быть сухим, я все же отправился в сад и, добравшись до дубовых деревьев, решил все же обойти сарай стороной. Вместо этого я пошел к большой выкопанной в поле яме, из которой работники добывали глину для кирпича. Я уже несколько раз навещал это место. Когда земля была влажной, я иногда заглядывал туда, для того чтобы повылепливать из глины фигурки солдатиков и животных.
Тем утром желтой мягкой глины было более чем предостаточно. Я вылепил рыцаря. В левой руке он держал щит, в правой — булаву, но сама фигурка выглядела непропорционально, и булава была слишком большой. Я сжал фигурку в кулаке, так что глина начала просачиваться между пальцами. И попытался вылепить по памяти двуствольное ружье моего дяди. Но это было бесполезно, никто бы не смог догадаться, что такое вообще получалось в моих руках. Раздраженный, я догадывался, почему у меня ничего не выходило. Краем глаза я улавливал чье-то мерцание, которое я наблюдал тогда в первый раз за пределами сарая. Страх сменило раздражение. Мне предстояло узнать, кто или что это было. Я успокоился, сфокусировался на горизонте, где высокие деревья позади школы агрономии разрезали небо, и какое-то время удерживал свой взгляд на этой точке. Я резко переместил взгляд в правый угол своего поля зрения. И увидел его! Все произошло очень быстро, однако этот момент продлился куда дольше, чем все остальные, этих секунд мне было вполне достаточно, чтобы довольно хорошо разглядеть этот образ.
Передо мной стоял человек неопределенного возраста. Я видел не какие-то очертания, а всего человека целиком, живого, пристально смотрящего на меня. Его длинная борода доходила почти до самого пояса, на голове сияли белокурые волосы, а щеки были розового оттенка, как у здоровых деревенских детей. В нем ощущалась некая строгость, я бы даже сказал суровость, характерная для почтенных пожилых людей с обширными знаниями. Тем не менее, его глаза улыбались. Затем, словно подвешенный за шелковые нити, он проскользнул на край моего поля зрения, где я больше ощущал его присутствие, нежели видел его самого.
Я замер в оцепенении, мысли летали сами по себе. От рабочих моей бабушки, а также от Пенги, кузнеца, я слышал много историй о привидениях, вампирах, сосущих кровь из взрослых и детей, о ворах, которые прячутся ночью под кроватями благородных людей в ожидании того, что, как только домочадцы пойдут спать, они смогут их зарезать, расчехлив свои ножи. Ночами, когда я не мог быстро заснуть, эти картинки крутились у меня перед глазами, так что пересыхало во рту, а кровь стучала в ушах. Но в тот момент не было ни страха, ни дискомфорта. Я был настолько поражен, будто внезапно перед моими ногами разошлась земля, но вскоре мое удивление сменило спокойствие.
Я снова начал лепить солдатиков, но на этот раз они стали получаться куда лучше. Я вылепил лошадей, тянувших двухколесные колесницы. Даже индийские наездники, и те получались весьма неплохо. Обычно основные проблемы были с лошадьми. У некоторых тело получалось довольно коротким, массивные ноги, сгибаясь под весом наездника, больше походили на ноги свиней. Но теперь передо мной были замечательные фигурки лошадей с изящными и в то же время крепкими ногами. От всего этого я получал неимоверное удовольствие. А затем — и теперь внимание — я вылепил фигурку самого себя. Получилась забавная глиняная фигурка мальчика с короткими расставленными циркулем ногами и головой без шеи, крепившейся почти сразу к плечам. Тем не менее, в этой фигурке чувствовалось некоторое напряжение, как у натянутого лука. Моя глиняная копия была немного наклонена в правую сторону, словно я пытался увидеть что-то таинственное. Мои руки быстро лепили глину, не останавливаясь ни на минуту, и в моем сознании было лишь удивление от того, что я созерцал свое творение.
Вскоре я вылепил еще одну фигурку и также слегка наклонил ее вправо, и, когда я заканчивал лепку бороды несколькими движениями указательного пальца, у меня возникло ощущение, что я сделал что-то значительное. В тот же момент я узнал его имя, хотя думал в это время не о нем. Его звали Спирилен. Теперь мне больше не нужно было думать о нем как о ком-то постороннем. Я слышал, как мой голос протяжно произносил: «Спириле-е-е-е-н». Я никогда не слышал раньше более прекрасного имени, чем это. В нем было столько же красоты, сколько в журчании горного источника, столько же величия и глубины, сколько у бесконечного полуночного неба, а его сладостное звучание напоминало любовную соловьиную песнь. «Спириле-е-е-е-н», — произнес я вновь, и звучание моего звонкого голоса наполнилось теплом и мягкостью.
И в этот момент я заметил, что поднятая рука одной из глиняных фигурок указывала на другую фигурку, что стояла рядом со мной. Я посмотрел в том направлении, куда указывала вытянутая рука, и через густые кусты орешника смог с трудом разглядеть очертания сарая бабушки. Он направлял меня. Без всякого сомнения, я был на пороге открытия чего-то важного.