Я ускорил свой шаг, вытирая пот со лба перепачканными руками. Приближаясь к амбару, пошел еще быстрее, пока, наконец, не побежал. Я попал в сарай по старинке — через крышу амбара — и, чувствуя себя под защитой полутьмы, смог перевести дух. Я не знал, с чего начинать, что делать, и для чего я вообще пришел туда, но я знал, что именно там мне нужно было оказаться в данный момент. Я уселся на маленький деревянный сундук и какое-то время тихо посидел в темноте — было только видно, как в проникающих внутрь лучах света играли пылинки. Мои мысли бродили в голове. «Спирилен, Спирилен, Спириле-е-е-е-н…» Его проницательные глаза смеялись над чем-то, мерцающим у меня глубоко внутри и желающим свободы.
Без всяких видимых причин я встал с деревянного сундука, на котором сидел, и приподнял выпуклую тяжелую крышку. До этого момента я так и не удосужился его открыть. Он был наполовину забит старинными книгами и записными книжками с выцветшими фиолетовыми чернилами. Я взял одну из книг, посмотрел на нее и бросил на пол. Я начал просматривать книги одну за другой. У всех была толстая обложка, а сами записи велись на французском или немецком. Только одна книга была написана на сербском. Она была обтянута темно-коричневой кожей, потертой, как седло наездника от частого использования. Среди всего витающего в сарае аромата я смог учуять запах ее кожаной обложки. Я открыл книгу.
Тогда я не понимал, что с этого момента ступил на Путь. Если быть более точным, я вернулся на Путь, по которому шел в прошлом. Если бы я только мог вспомнить все то, что прочитал, каждое слово и мысль! Но все было тщетно. Я даже не смог вспомнить имени автора. Все мои дальнейшие попытки вспомнить что-нибудь упирались в стену забвения, и я честно старался не принимать во внимание столь манящие обрывочные воспоминания по этому поводу, которые изысканно возвело мое воображение. Это не была «Йога Сутра» Патанджали, «Индия, сокровище мудрости» Йевтика или же «Дхьяна-йога» Йога Рамачакры. Я смутно припоминал изречения Братства Великих Учителей Мудрости, Великой Белой Ложи Посвященных о Пути призваний, которые пленили последователей, как песни русалок затерявшихся моряков. Далее шел текст об открытии чакр, что давало возможность страждущим обладать тайными знаниями владеть немыслимой космической энергией. Понятия земной смерти и возрождения также не были оставлены без внимания.
Усевшись на сундук и увлекшись чтением, я забыл, где находился. Я не помню, как слез с сундука и, опершись на него спиной, продолжил чтение. Только острая боль в локтях и чересчур онемевшие согнутые ноги напоминали мне о течении времени. Ни один человеческий голос не привлекал меня так сильно, как слова в этой книге. У меня создалось впечатление, что эта книга была написана специально для меня, будто сам автор стоял у меня за спиной в полутьме сарая, передавая шепотом свои таинственные послания. Там встречались многие вещи, которые я, один среди всех людей, мог читать между строк. В тот момент я разделял чувства последователя, ступившего на Путь, о котором рассказывала эта книга, слова раздавались во мне эхом, как серебряные колокольчики. Я стоял перед книгой, как перед зеркалом. Я мог разгадать умозаключения автора в момент их возникновения. Я только слушал, в то время как сама книга ясно читала слова, написанные внутри меня, и восхищалась по мере моего понимания. Чем больше я читал книгу, тем больше она читала меня.
Несколько раз за вечер у меня создавалось ощущение, что Спирилен перемещался в полутьме. Словно на время задержавшись на одном месте, он внезапно перемещался в другое. Лишь иногда меня уносило куда-то далеко от текста. Я не заметил, как стемнело. Мое лицо все ближе приковывалось к страницам книги, так как разглядывать в ней слова становилось все тяжелее, однако я продолжал читать.
Несмотря на то, что книга предназначалась, скорее всего, для взрослых и образованных людей, я понимал ее без особых усилий. Не было никакой путаницы в таинственной науке перевоплощения людей в подобных богам сверхлюдей, которые обладали магической силой и повелевали своими судьбами. Это были обворожительные открытия. Они оказали на меня такой же эффект, как звук от приближающегося издали рога, переполняющий все мои чувства и поглощающий всю мою сущность.
— Где тебя носило так долго? — облегченно спросила бабушка, подняв глаза от моего брата, свернувшегося калачиком около ее ног, — я так переживала за тебя.
Она сидела в плетеном стуле, накрывшись мягким пледом, прикрывающим пол до самой открытой двери в столовую. Мой младший брат Димитрий, облокотившись на предплечье, о чем-то мечтал с полузакрытыми глазами. Сделав шаг вперед, я загородил свет от газовой лампы, он поднял голову с лицом, полным упрека.
— Я был у дяди Пенга, — сказал я, зная, что бабушке не нравился этот человек, да и вся его семья. Она не могла проверить в течение дня, был ли я, действительно, у них. — Мы отлично поразвлекались.
— Тебе не следует ходить туда слишком часто, — сказала бабушка, скосив на меня глаза.
Пенга, цыган, был кузнецом, у него было трое детей, с которыми я иногда играл. Он мог облизать языком раскаленное докрасна железо. Перед тем как я открыл для себя таинственный мир бабушкиного сарая, его кузнечная мастерская была для меня самым привлекательным местом в Виолин До. Семья Пенга питалась в мастерской, по вечерам они обычно не зажигали газовую лампу, а ели при свете огня в кузнице. К ужину к ним обычно подтягивались несколько двоюродных братьев и сестер, и я слушал их истории о привидениях, ведьмах, бродящих ночами по деревням и закапывающих сокровища, которые можно было отыскать при помощи волшебной травы. Как говорил Пенга, глаза которого сияли в ночном полусвете, если отыскать в дупле дерева гнездо дятла с детенышами, закрыть вход сеном, а под дерево положить красный шарф, то дятел, чтобы выкупить свободу своего выводка, достанет вам это самое волшебное растение и положит его на шарф. Затем нужно сделать надрез на пальце и поднести растение к ранке. Соприкоснувшись с растением, ранка заживает, а само волшебное растение останется с вами навсегда. И в какой-то момент оно приведет к зарытому сокровищу.
Кая, старшая дочь Пенга, научила меня одному заклинанию, благодаря которому улитка показывала свои усики. Я держал улитку в левой руке, правой рукой по воздуху очерчивал круги, ритмично припевая:
«Покажи свои усики, улитка,
Если не покажешь,
Я тебя прибью
Топором по голове
В зеленой траве».
И, действительно, улитка сразу же показывала свои усики. Я никогда не рассказывал бабушке об этом заклинании-песенке и обо всем остальном, что я услышал и чему научился в доме у Пенга. Она косвенно выказывала свое неодобрение. Я не понимал ее отношения к цыганской семье до тех пор, пока однажды не приехал к бабушке на день Святого Георгия. Спустя много лет я узнал, что этот день является святым днем для всех цыган. В доме у Пенга я полакомился жареным ягненком с зеленым луком, и, когда я нахваливал ягненка бабушке, она сдавленным голосом, потерявшим всякую мягкость, произнесла: «Помни, Боги, благородные люди едят жареного ягненка на Рождество, а цыгане — на день Святого Георгия». С тех пор я скрывал от бабушки, чем занимался с детьми у Пенга, и что происходило в кузнечной мастерской.
…Бабушка, усевшись на край стола и кивнув на тарелку с едой, сказала:
— Приступай к ужину, а я поведаю тебе одну интересную историю.
Я поставил маленький стульчик по другую сторону кресла бабушки, взял ее за теплую руку и сказал:
— Я не хочу, я поел у них. Расскажи нам историю.
После удивительных образов, которые пробудила во мне книга, я не хотел есть, хотя за целый день во рту не побывало и росинки. Мой брат прижался к бабушке еще сильнее. В полудреме он нежно потерся головой о ее бедро, как бы поглаживая его. Вдруг ни с того ни с сего я захотел спать. Бабушка довольно улыбнулась. Такая улыбка появлялась лишь тогда, когда она начинала рассказывать истории. Через открытую дверь в гостиную доносилось кваканье лягушек в пруду, над малиновыми кустами порхали светлячки, которых так манила мерцающая зеленая лампа.
— Жил на белом свете один пастух, его родители были из весьма небогатой семьи. Он не мог ходить в школу с другими детьми, ему приходилось пасти овец в чаще, чтобы как-то прокормить свою семью. И однажды рядом проходил табор цыган и похитил мальчика. Они закрыли ему глаза шарфом и спрятали его в тележке, так что он не видел, куда его везли. Он только слышал, как все тише и тише звучали церковные колокола в деревне. Маленький пастух запомнил этот звук раз и навсегда.
Я слегка опечалился. Я отчетливо слышал, как звук колоколов исчезал где-то в пустоте. На какой-то момент мне показалось, что бабушка выбрала данную историю для того, чтобы отговорить меня от очередных посиделок с семьей Пенга, кузнеца, но меня это не пугало. В этой истории мое внимание было обращено не на боязнь оказаться жертвой цыган, а на далекий горизонт, где поджидало какое-то открытие.
— Мальчик рос среди странствующих цыган, учился их образу жизни. В те моменты, когда что-то напоминало ему звук деревенских колоколов, он вспоминал свой дом, родителей, братьев и сестер. А к старости его сердце просто разрывалось при воспоминании о звуке тех колоколов. Странствующий образ жизни больше не приносил ему счастья, его тянуло домой.
Мое горло сжалось. Хоть эта и история отличалась от той, что я прочел в книге, которую нашел в сарае, но какие-то невидимые нити все же связывали их.
Бабушка продолжила рассказ, однако ее голос становился все тише и тише, пока она окончательно не перешла на шепот:
— Мальчик ушел от странствующих цыган и ринулся на поиски своей деревушки. Он бродил по разным местам, от одной деревни к другой, внимательно прислушиваясь к звону церковных колоколов. Он надеялся, что все же услышит тот самый звук, который он так усердно искал. За свое путешествие он переслушал много колоколов, но ни один из них не мог вызвать ту самую скорбь прощания в его сердце. Он потратил несколько лет на поиски того самого звука деревенских колоколов.