— От какой Анисьи Петровны? — вдруг пугается она.
Никогда я не видел, чтобы тени и свет, в мгновенной смене, так быстро пробежали по человеческому лицу...
— С приисков, — договариваю я.
Она делает резкое движение.
— Дайте сюда. Или нет... идите в комнату!
Мы быстро идем мимо кухни. В полутьме коридора она крепко держит меня за рукав, точно боится, что я вырвусь и убегу.
В комнате я молча сажусь на стул и жду, — как был, в полушубке, не снимая ушастой шапки.
Она у окошка читает письмо. Перепрыгивают голубые глаза по ступенькам строчек. Взмахнут козырьком пушистых ресниц и перепрыгнут... Чуть дрожит подбородок. Колеблются листки письма в тонких пальцах.
Тикают часы. Торжественная тишина.
На стене портрет Ильича. Висит расписание занятий. Яркий физкультурный плакат. Веер открыток, — артисты в разных позах. На столике зеркальце, граненый флакон духов и книги. Пачка книг на стуле и раскрытая — на кровати.
— Ах, как чудно! — восклицает девушка и роняет письмо.
Глаза ее блестят. В прыжок она подлетает ко мне и трясет за плечи:
— Ну, снимайте же! Ну, снимайте же свою шубу. Хороший мой гость!
— Вот какая Ирина Макаровна, — с удовольствием говорю себе...
— Удачно же вы пришли! — ликует она. — У нас никого, и день выходной. Солнце мое, тетя Аниса!..
Ирина не знает, как выразить свои чувства. То уронит голову и трясет густыми, стрижеными волосами, то встрепенется и бьет в ладоши.
— Вы, наверное, хотите есть? — вдруг решает она и вскакивает, но тут же садится опять. — Нет я буду совсем серьезной. А то вы не знаю что вообразите обо мне!
Она полна самой неподдельной искренности. Я любуюсь девушкой и горд за наших, за прииск, откуда она пришла.
— Ах, если бы я могла вам помочь! — загорается снова Ирина получасом позже.
На меня она смотрит, как мне кажется, почти с благоговением. Перед нею, ведь, сидит заговорщик!
— Мы должны отыскать тетрадку! — настаиваю я. — И тогда план разведки превратится в громадную ценность!
— Постойте, — перерывает она, когда я упоминаю о Максакове, и хватает меня за руку:
— Он смуглый, толстый, похож на цыгана?
— Ну, да!
— Я знаю его! Он не раз приходил к Грингофу! Мне кажется, что Грингоф боялся его...
Из бега коротких слов ее я многое узнаю.
Приехав в Ленинград Рудакова вскоре умерла. Ее родственник, компаньон мужа, странный Грингоф, приютил Ирину... Теперь она независима, ученица драматической школы, комсомолка.
— А книги? — вспоминает Ирина, и глаза ее сияют, как синие звезды, — книги и многие рукописи Рудакова сданы в библиотечный фонд... Вы не знаете этого фонда? Это какой-то книжный коллектор при Губнаробразе... Грингоф боялся держать у себя рудаковскую библиотеку. И он все сдал. Это было в прошлом году... Владимир Сергеевич, милый, не там ли сафьяновая тетрадь?
— Постойте, Ирина! — вскакиваю теперь уж и я. — Мы отыщем дорогу к этому фонду. Есть у вас телефон?
— Телефон в коридоре.
Я нажимаю кнопку «А» и говорю номер. Мне отвечает докторский баритон. Кричит:
— Узнал, узнал! И очень рад. Когда придете?
— Серьезнейшее дело, доктор. Как мне попасть в библиотечный фонд? Там оказались книги, прямо бесценные для нашего прииска...
— Попасть нетрудно, коллектор на Фонтанке.
Ну, что за милый человек! Он добавляет:
— Сейчас идете? Я позвоню. Меня там знают и вас допустят осмотреть...
— Ирина, все готово, — тихо и торжествующе шепчу я.
Она уже знает, что отказа ей не может быть, и говорит нетерпеливо:
— Тогда идемте!
О, как я был силен! Как сказочно обрастал я друзьями, превращавшими угрожающую пустыню города в цветущий сад!
Еще утром вчера я был один. А сейчас и славный доктор со мной, и эта милая краснощекая девушка, нога в ногу торопящаяся за мной.
— Иван Григорьевич! — мысленно кричу я в пространство. — Скажи ребятам, что мы не спим!
Дом на Фонтанке лепной и облупленный, в беспризорности опаршивевший особняк.
Вбегаем в ворота. Поднимаемся наверх. В валенках проходим по стертым, утратившим блеск паркетам.
Холод. Люди в пальто и в шубах. Шкапы из красного дерева, запотевшие от мороза, и ценные, золотом блещущие книги.
Просто вершились тогда дела! Едва назвал я фамилию доктора, как юноша, сидевший за столом, готовно кивнул головой: пусть мы скажем, что нам угодно.
Объяснялась Ирина. Она долго хлопала по столу ладонью, ужасаясь непонятливости собеседника. Но своего все же добилась.
— Здорово померзнете, товарищи, — предупреждал нас заведующий. — И может быть не один день, потому что книг у нас очень много!
Нам пришлось направиться в соседний дом. Темные двери квартиры первого этажа и были входом в коллектор.
Заведующий снял печати и просто вручил мне ключ:
— Когда кончите, — заприте и передайте наверх... Возьмите немного дров. У камина лежит бумажная макулатура, ей тоже можно топить!..
Когда он ушел, мы взялись с Ириной за руки и, как ребята, стали плясать и хохотать. Славно устроились!
...Ну, а теперь за дело скорей, скорей! Пройдут минуты и, может быть, я решу загадку сафьяновой тетради, книжечки в красном, с золоченою буквой «Р»... Ирина ее не знает...
С чего начинать?.. Заведующий показал нам комнаты с неразработанной литературой. Пожалуй, здесь и надо искать.
Мы беспомощно стоим перед горами книг. Тома рядами затиснулись в стойки. Краснеют и блещут потухшими корешками. Лентами этажей, от самого потолка, разграфляют стены, осыпаются вниз подошвой из груды листков и обрывков.
И новая дверь, обрамленная кипами, — узкий проход среди толщ фолиантов в новую залу.
— Как страшно, должно быть, здесь ночью, — говорит Ирина.— Эти книги похожи на замерзших людей...
В двойных рамах скучают окна, посерелые от пыли. И воздух здесь неподвижный. Такой же сосредоточенный и полный, как и эти книги. Он полон запахом старины, тлением бумаги.
— Здесь, действительно, не жарко, — говорю я, очнувшись от первых впечатлений.
Мы решаем осматривать полку за полкой, вынимая книги только в красных переплетах. Ирина берет себе правую сторону у окна, я — левую.
В сосредоточенном молчании идет работа. Глухо шлепает вырывающийся иногда из озябших пальцев том.
Ирина ищет упорно... У меня уже давно замерзли ноги. Я танцую на табуретке, дую в остуженные руки. А она, закончив полку, роется на полу, разбирает осыпавшуюся груду.
— Мы должны отыскать! — говорю я себе, и перехожу в следующую залу.
И опять бегут минуты. Внимание мое утомляется, морозная дрожь пробегает по телу.
— Затопим камин, — решительно предлагаю я.
— Давайте, — соглашается Ирина. — Я сбегаю за дровами, немножко погреюсь!
Когда я отворял Ирине дверь, то заметил, что нижняя филенка у двери выпадает и прихвачена изнутри всего лишь двумя гвоздями. И тут я подумал: ну, чем плохая квартира, эта библиотека? Немного холодно, но зато спокойно. И вправду — это прекрасный выход из бездомного моего положения!
Я отогнул сейчас же гвозди. Филенка вынималась свободно. В открывавшийся проход можно было без труда влезть снаружи. Благо, что и швейцаров никаких нет!
Я вложил доску обратно и забил пазы бумагой. Но не замерзну ли я здесь?.. Впрочем мне случалось ночевать и в тайге зимой. И у костра было вполне терпимо.
А тут камин. Мне нужно только обеспечить его топливом. И все!
Я окончательно прикидываю — да, все в порядке! База есть. Я победил. И беспаспортность свою, и перспективу длинной, бесприютной ленинградской ночи, и таинственных преследователей...
В темной внутренней комнате затапливаем камин.
Он слишком широк для нескольких сиротливых поленьев, слишком богат для всей обстановки — с фигурным узором решетки, с мраморными крыльями закоптелой облицовки.
Мы сидим перед камином на полу, на мягком ворохе газет: подошвы к огню и пальцы к огню.
— Не забуду я этого дня, — мечтательно говорит Ирина и смотрит на пламя. — Мне хочется драться, бежать... Взбудоражили вы меня. Только бы отыскать!
— И отыщем, если не помешают!
— Кто помешает? — вспыхивает она. — Максаков? Пусть только встретится... Я узнаю его из тысячи!
Горячая ее головка никак не мирится с возможностью моего ареста. А я намекал на это.
— Да вы понимаете, что, похитив план Буринды, я нарушил закон?
— Не для себя вы похитили! И нет такого у нас закона, который был бы на пользу классовому врагу!
Вот и поговорите вы с ней!
— Идемте продолжать, — обиженно встает Ирина.
Мы работаем долго.
Я замечаю, что чем более я устаю, тем сильнее мне мешают книги. Тогда нужны усилия, чтобы стряхнуть их странное колдование.
Они интригуют содержанием, пленяют форматами, отвлекают красотой рисунков.
Здесь и томики путешествий, мелкие, как молитвенники, и огромные атласы старых времен. Изображения людей, напоенные мистикой средневековья, фигуры, которых страшатся дети.
— Владимир Сергеевич, идите сюда! — звонко выкрикивает Ирина. И стоит, перелистывая книгу.
С улыбкой, молча она открывает передо мною страницу.
Знакомый штамп! Опять «Розенфельд», опять его многоговорящая печать...
— И здесь! — Наугад, я вытаскиваю книгу.
— Да вся полка! — вскрикивает Ирина. — Мы нашли рудаковскую библиотеку!..
Дверь давно уж гремит от настойчивого стука. Появляется сторож.
— Время кончать, товарищи! — командует он. — Сейчас запечатаю двери.
Чорт побери, придется кончать, когда начинается самое интересное!
Мы стоим на улице и ждем трамвая. Ирина вдруг огорчается, туманится, едва не плачет.
— Я не смогу с вами завтра работать. У меня с утра занятия. А вечером во дворце литераторов я выступаю в драмсекции. Вот бы пришли! Я была бы так рада...
Я даю ей номер докторского телефона. На всякий случай.
Я обедал в столовой. Чай пил в кафе. Вообще — старался разнообразить время.