— Значит так, Степан Ильич! Работой внучку не нагружать… и пока пусть на костылях ходит. А там, приду — поглядим…
Ничего не ответив, лесник лишь хмуро кивнул да натянул вожжи:
— Н-но!
— Прощайте, Иван Палыч! — помахала рукою Марьяна.
Скорей, даже не доктору помахала, а вышедшему на крыльцо Елисею. И так это… от деда украдкой.
— Ну, вот, — вернувшись в смотровую, Артем подмигнул Аглае. — Теперь со своим девчонками — уборку… И будем спокойно ждать новых больных.
— Иван Палыч, снова раненых привезут?
Доктор пожал плечами:
— Так в Управе сказали. Ну, а что? Фронт-то не так уж и далеко. Немцы под Ригой!
— Господи, — перекрестилась девчонка. — Воюем, воюем… А все конца краю нет! И немец вона — под Ригой. А там и до Петербурга недалеко!
Переименованную в Петроград столицу все деревенские продолжали по-прежнему величать Петербургом.
— Как думаете, Иван Палыч — когда хоть война кончиться?
«Когда… Эх, девонька, девонька… Лучше бы спросила — как? Господи… скоро ведь и царя — того… А потом — большевики, Ленин, Гражданская… И кровь, кровь, кровь… И главное, ведь не предотвратить ничего! И это самое страшное…»
— А? Война? Да черт ее знает…
Да, третий год войны сказывался и на Зарном. Забрали в армию почти всех мужиков, большую часть лошадей реквизировали для нужд фронта… И вот — раненые…
— Аглая, ты прописи-то уже написала?
— Ага! С утра еще.
— Давай. Я в школу сегодня зайду… отнести книжку. Заодно и…
К Анне Львовне Аглая ходила через день — училась грамоте, и уже появились первые успехи. Училась не зря, грамотная санитарка, тем более, с опытом, как недавно узнавал доктор, могла претендовать уже и на двадцать рублей жалованья! А это уже деньги, для деревни — серьезные.
Заглянув к раненым, доктор накинул пальто, сунул в саквояж книжку с прописями и вышел на улицу. День нынче выдался не то, чтоб дождливый, но и не ясный. Все небо затянули палевые облака, плотные, словно овсяный кисель, сквозь который едва проглядывало тусклое желтое солнце.
Пахло мокрым жнивьем, навозом и почему-то — дегтем. Верно, лесник смазывал дегтем колеса… или сапоги…
Ближе к центру села стали попадаться прохожие.
— Здрасьте, Иван Палыч!
— Здравствуйте, господин доктор!
— Господин доктор, что-то спину ломит третий день. Можно, завтра приду?
— Да-да, приходите, посмотрим. В первой половине дня.
А вот интересно, как он до хутора будет добираться? — вдруг подумал Артем. Ну, как… Уж придется пешком, как еще-то? Ничего, пять верст — не пятнадцать… А вообще, транспорт бы не помешал! Лошадь с коляскою… Ага… За лошадью-то ухаживать надо, кормить!
Подойдя к школе, Иван Палыч немного постоял во двое, дожидаясь звонка — как раз в это время заканчивались уроки.
Вот, наконец, зазвенел колокольчик. И сразу же раздались радостные крики ребятни. Артем едва успел отойти в сторону — выскочившие на крыльцо ученики едва его не сбили. И тут же, во дворе, с гомоном и смехом затеяли игру в салочки. Что поделать, дети — везде дети.
— Иван! — вышла на крыльцо Анна Львовна. — А я тебя в окно увидела. Ты по делу или по пути?
— Книжку принес, Майн Рида… И аглаины прописи, — оглянувшись, доктор понизил голос. — А те брошюрки… пусть пока у меня побудут. А то, неровен час…
Поле того случай с негласным обыском, в комнату учительницы никто больше не вламывался, по крайней мере, Анна ничего такого не замечала. И, тем не менее…
— Что ж, пусть, — девушка потеребила локон. — Но, недолго. На той неделе Заварский обещал заглянуть. Книжки-то — его. Вернуть надо будет. А он другие привезет.
— Ох, Анна, Анна…
— Так… как твое впечатление? — прикрыв глаза, негромко спросила учительница. — Я про Чернова.
— Умный человек, — Иван Палыч поправил несуществующие очки — привычка. — И книжка — умная.
— Вот! — просияла Анна. — Я же говорила! Слушай…
Девушка вдруг поежилась, словно от студеного ветра:
— Тут вчера этот… Гвоздиков Яким заходил. Пьяный! Ерунду всякую нес…
— Ах, Гво-оздиков… — с недобрым прищуром протянул доктор. — Ну-ну.
Анна покусала губу:
— Я думала, он с возрастом поумнеет. Ну, солдат все-таки. Много чего повидал. Ан, нет! Был дурнем — дурнем и остался! Ох, чувствую, наскребет он на свой хребет. Сегодня случайно видела — опять в трактир пошел! И откуда только деньги? Семья-то у них небогатая.
А действительно — откуда деньги? Солдатское жалованье — сущие копейки, в буквальном смысле слова! Рядовой получал семьдесят пять копеек в месяц. Много не нажируешь! Тогда — что? Какой-нибудь трофейный портсигар или еще что-то подобное? А вот это вполне может быть… наверное.
— Ань… давно спросить хотел — а ты где обедаешь? — вдруг улыбнулся доктор. — Ну, вечером мы чай с тобой пьем… Но, ведь обед…
— У Авдотьи Егоровны столуюсь, — девушка пригладила выбившиеся из-под шляпки локоны, растрепанные порывом ветра. — Сейчас как раз пойду. У нее щи всегда вкусные и пироги, и… и недорого очень, всего-то двадцать копеек.
— И впрямь, недорого… — заметил Артем. — Может, нам с ней на питание договор заключить, а не с трактиром?
— Ну-у… — посмотрев вдаль, учительница скептически усмехнулась. — Вряд ли тетушка Авдотья сможет много готовить. У нее ведь всего три столовника. Мы с коллегой да Викентий Андреевич, телеграфист со станции. — К тому же…
Анна вдруг осеклась.
Мимо школьного забора как раз пронеслась коляска, запряженная парой гнедых. С залихватским криком кучер нахлестывал лошадей. На заднем сиденье, развалясь, сидел… Субботин, собственною персоной, век бы его не видать!
Завидев доктора, наглый воротила обернулся и издевательски приподнял картуз. Как бы намекал, что все всегда будет так, как он скажет, нечего и рыпаться. Ну да, ну да — Артем все же не стал писать становому на Аристотеля… Вовсе не потому, что испугался угроз Егора Матвеича… совсем по другим причинам, совсем по другим… Ах, Аристотель… Вот ведь как иногда случается: с виду мажор и наглый кулацкий сынок, а в душе — глубоко несчастный человек…
— Субботин, — проводив коляску презрительным взглядом, хмыкнула Анна. — Ты еще забыл, что трактир-то — Субботинский! И тетушка Авдотья ему конкуренцию составлять не будет ни за какие деньги! Она, кстати, Субботиным родственница. Дальняя, со стороны жены… Ох, чего только не рассказывала! Супругу Субботина жалеет… жалеет, полный, говорит, там «домострой». Это в двадцатом-то веке! Ну, ничего… когда-нибудь войдем, наконец, в Думу! Поднимем женский вопрос… Хотя, там и так наши… в «трудовиках». Александр Федорович Керенский, адвокат, человек умнейший и деятельнейший!
Керенский… умнейший… ага… Сказать ей? А впрочем — к чему? Хотя, не худо было бы хоть как-то подготовится к будущему… к очень близкому будущему… и — очень кровавому…
— Я тоже кое-что хотела у тебя спросить, — Анна опустила очи долу. — Та женщина… Ксения… Она снова приезжала?
— Опять… Господи, Анна! — в голос рассмеялся доктор. — Это же просто пациентка!
— Просто… да?
— Да, она была пару раз. Мигрень. Я выписал лекарства.
И все равно, Анна Львовна посматривал как-то недоверчиво, более того — с явною укоризной.
Вот же женщины! Вобьют себе в голову всякую ерунду. Впрочем, эта наивная ревность немного даже радовала Артема. Значит не равнодушна Анна к нему.
— Ну, что ж, приятного вам аппетита Анна Львовна! Вечером зайти не смогу — дежурю. А вот завтра — очень может быть!
— Ах, Иван… Ты же знаешь, я тебе в любое время рада!
Ну что за слова! Ну, прямо бальзам на душу… Вот ради этого одного, ради Аннушки и можно… А собственно, почему только ради нее? А больница, пациенты, Аглая с ее юными помощницами…
Проводив учительницу до угла, молодой человек поправил шляпу и направился в трактир. Нужно было вычеркнуть из заявки на питание выписанных.
Музыкальный автомат со сверкающий диском выстукивал молоточками полонез Огинского. Артем и сам когда-то играл эту пьесу. Сможет ли сейчас? Ну, а почему бы нет? Было бы на чем. Жаль, фисгармония в школе сломана.
— Что угодно-с, господин доктор? — тут же подскочил половой. — У нас нынче расстегаи, супчик.
— Эй, человек! Музыку давай! Да что-нибудь повеселее!
Несмотря на еще достаточно ранний час, в дальнем углу расположилась пьяная компания — трое молодых парней, среди которых Артем узнал и Якима. Ишь ты, повязку с руки уже снял… сам…
На столе — граненые стаканы, бутылки с наливкою и каким-то вином (под «сухой» закон не подпадали). Кроме того, еще имелись заварочные чайники — три. Явно не с чаем — с коньяком или «казенкою». Как недавно убедился доктор — «сухой закон» в трактире умело обходили и даже особо не заморачивались.
— А я вот сижу в окопе… в окопе… А тут вражины в атаку пошли! — пьяно бахвалился Гвоздиков. — И какой-то гад прыгает прямо ко мне в окоп! С «манлихером». Эй, парни, знаете, что такое «манлихер»? Э-э! Лучше вам и не знать! Это… это винтовка такая, австрийская… А штык у нее — во-о! — Яким развел руками. — Меч, а не штык!
— Ну, ты Яким, скажешь! Меч… А ну-ка, выпьем! За тебя!
— Н-е-е, не за меня… З-за… государя… Да!
Собутыльники Гвоздикова явно было нездешние, городские. Один — сутулый, с неприятный взглядом, был одет в студенческую тужурку, второй — круглолицый, плотный и, видимо, сильный — в короткое английское пальто… впрочем, далеко не новое и видавшее виды.
Видать, на станции собутыльников подхватил.
Отвернувшись, Артем подозвал полового:
— Сильвестра Аркадьевича мне покличь.
— Сию минуточку-с! Только музыку господам поставлю…
Поставив в аппарат новый диск, половой убежал за стойку. Молоточки вызванивали «Гром победы, раздавайся!»
— Вот! Вот это дело! — обернувшись, одобрительно выкрикнул Яким.
И тут он, наконец, заметил Ивана.
— А-а, доктор! — поднявшись из-за стола, Гвоздиков зашагал к стойке.
Наглая небритая физиономия его наливалась румянцем, глаза смотрели холодно, зло… Не так уж он был и пьян — больше куражился…