В памяти сразу всплыли воспоминания, как я пряталась за одним под одним из таких вот столов, а старшие мальчишки обступили меня, тыкали пальцами и смеялись в лицо: «Людка — дочь ублюдка! Людка — дочь ублюдка! Ха-ха-ха!»
Мне было лет шесть-семь, и я понятия не имела, что значило это слово, но оттого оно казалось еще более обидным.
Помню, как подбежала к нянечке, Елизавете Марковне, которую величала Лисаветой Маковной из-за проблем с дикцией, дернула ее за платье и зашептала:
— Няня, няня, а что значит ублюдок?
Лицо Елизаветы Марковны вытянулось, она задумчиво нахмурилась, взяла меня за плечи и сказала:
— Людочка, это... м-м-м... скажем так, плохой человек. Ты где это услышала? Не нужно так никого обзывать, хорошо?
Я медленно кивнула.
Получается, я дочь очень плохого человека. Так вот почему меня бросила мама и почему меня никто не хотел удочерять!
Я забилась в какой-то угол и горько плакала там до тех пор, пока меня не нашла няня.
— Плохая, плохая! — билась в истерике я, а Елизавета Марковна утешала меня как могла.
Именно с того дня я просила называть меня Милочкой.
— Гражданочка! — вырвал меня из воспоминаний громкий оклик. — Прочитайте и подпишите там, если все верно.
Пока я читала, полицейский обратился к коллеге:
— Михалыч, это уже третья кража за последние два дня. И, как назло, приметы, под которые подойдет чуть ли не каждый третий парень.
— Видео с близлежащих камер уже отсматривают, поймаем скоро, — густым басом отозвался лысый Михалыч. — Недолго ему осталось бегать.
— А деньги вернут? — обрадовалась было я.
— Какие деньги? — покачал головой Николай Степанович, наморщил усы. — Забудьте.
«Забудешь тут, как же...»
Полицейский заметил, как опустились мои плечи, и внимательно на меня посмотрел. Уж не знаю, что увидел, но неожиданно спросил, перейдя на «ты»:
— Тебе хоть есть на что добраться домой?
Я опустила голову и тяжело вздохнула, еле слышно прошептала:
— Нет.
— М-да, — почесал затылок он, засунул руку в карман штанов и вытащил помятую сотню.
— Держи, горемыка.
«Дожилась...»
Я подняла повлажневший взгляд на Николая Степановича.
— С-спасибо!
— Да ладно тебе, — махнул рукой полицейский, будто смутился. — На вот.
И протянул мне бумаги.
— Временное удостоверение и талон. Теперь тебе в МВД по прописке.
Вскоре я вышла из здания, еле передвигая ноги, и опустилась на ближайшую лавочку.
И куда теперь идти? В душе нестерпимо громко и отчаянно выли волки, и очень хотелось завыть с ними вслух...
Я машинально провожала прохожих пустым взглядом, рассматривала трещинки на лавочке, а потом подняла взгляд на стоявший чуть поодаль большой билборд.
Оттуда на меня смотрел улыбающийся розовощекий малыш. «Поможем детям вместе!» — гласила надпись.
«Поможем... детям... детям... поможем...»
Вот не зря говорят: если перед тобой закрылась одна дверь, где-то точно открылась другая.
Волки внутри притихли.
Я вздохнула полной грудью и даже немного распрямила плечи. Кажется, проблема с жильем решена — хотя бы на первое время.
Глава 6
Я смотрела на небольшой, покрытый голубой краской домик с резными ставнями и нервно кусала губы. Небольшое строение в лучах заката казалось немного сказочным.
Жаль, не под стать моему настроению.
Интересно, дома ли няня? Дозвониться ей я так и не смогла, пришлось сразу ехать.
Я прикипела к строгой, но чуткой воспитательнице как раз после случая с обидной обзывалкой. Она ко мне тоже прикипела, хоть и старалась не выставлять это напоказ, не выделять среди остальных детей.
Елизавета Марковна в тот день заглянула мне прямо в душу, погладила по волосам и заявила:
— Людочка, нужно быть очень сильной, чтобы никто не мог тебя обидеть. — Чуть качнула головой и добавила: — И умной, чтобы выбиться в люди.
Эти наставления запомнились мне на всю жизнь.
Я вообще была обязана няне очень многим. Помню, как она украдкой прижимала меня к своей пышной груди, когда никто не видел. А я крепко обнимала ее своими тонкими ручонками в ответ, чувствовала ее тепло и млела, таяла от этой нехитрой ласки, словно апрельская сосулька. Каждое такое объятие потом еще долго лелеяла и смаковала ночами.
И теперь мне было немного совестно. Ладно, много.
Я не звонила Елизавете Марковне уже несколько месяцев, хотя до этого обязательно разговаривали каждую неделю. И в гости давненько к ней не наведывалась. Не знаю, как так получилось. Преддипломная суета затянула.
А тут нате вам, явилась не запылилась: «Пустите пожить!»
Ее муж, дядя Егор, конечно, не обрадуется. Он вообще почему-то не очень любил, когда жена общалась с кем-то из бывших воспитанников.
Однако попытка не пытка, так? Даже неделя в моей ситуации — уже дар небес. А уж косые взгляды дяди Егора я как-нибудь переживу. Главное, чтобы няня пустила.
Я скрестила пальцы на левой руке, а правой робко потянулась к звонку справа от калитки, пару секунд помедлила и нажала на кнопку.
Время шло, а открывать никто не спешил.
Когда уже собралась уйти, входная дверь скрипнула.
— Иду-иду! — звонко прокричала Елизавета Марковна.
Она приложила ладонь козырьком ко лбу, чтобы увидеть визитера сквозь лучи уходящего солнца.
Наверное, так и не смогла разглядеть, потому что ахнула, открыв калитку:
— Милочка?! Девочка моя!
Я бросилась к ней в объятия. И не сдержала слез.
Да что ж такое-то? Я за последние сутки рыдала больше, чем за последние лет десять вместе взятые!
«Соберись!» — приказала себе мысленно и улыбнулась няне сквозь слезы.
— Что такое? Что произошло? Ой, что ж мы стоим? — всплеснула руками та. — Пойдем в дом, там все и расскажешь.
— Дядя Егор не будет против?
— А нет его уж больше двух месяцев.
Я побледнела. То-то в светло-каштановых прядях стало больше седины, а в уголках глубоких карих глаз — больше морщин.
Неужто он умер, а я и не в курсе? Ничем не помогла, никак не поддержала. Хороша воспитанница, ничего не скажешь. Елизавета Марковна сразу поняла мой взгляд, замахала руками:
— Типун тебе на язык! Живой он. Уехал в другой город, денег подзаработать на стройке. Да пойдем скорее, расскажешь, что у тебя приключилось.
Она приобняла меня за плечи и повела внутрь, на кухню.
Там ничего не изменилось. Все тот же коричневый кухонный гарнитур, старенький дребезжащий холодильник, светло-голубые занавески на окне и фиалки на подоконнике.
— Садись за стол, — приказала няня, а сама захлопотала по кухне, — сейчас заварю чайку, борщ погрею. Что у тебя случилось?
И я рассказала. Про Олега и Кристину.
— Бедная моя девочка, — закачала головой Елизавета Марковна, заохала. — Что ж за несправедливость такая вселенская? Я же знаю, как ты хочешь крепкую семью и деток!
Через пять минут передо мной исходила ароматным паром тарелка с борщом. Желудок тут же громко напомнил, что его действительно пора наполнить.
— Не ела из-за нервов? Ай-ай-ай... На! — всучила мне ложку в руки няня и присела напротив.
И лишь опустошив тарелку, я негромко пробормотала:
— Нянь, это еще не все...
Она встала, ловко схватила тарелку, беззлобно поворчала на мое предложение помыть ее и велела:
— Рассказывай, что там еще.
Я и рассказала, а в конце опустила голову и негромко спросила:
— Можно у вас немного пожить? Ну хоть денек, пожалуйста?
И замерла в ожидании ответа.
Елизавета Марковна охнула, прикрыв рот рукой. Ее глаза заискрились от слез.
— Вот бессовестная! «Хоть денек», «пожалуйста»! Такого ты, значит, обо мне мнения? Неужели правда думала, что не пущу?
Няня отвернулась и, кажется, всхлипнула.
А я покраснела, вскочила и кинулась ее обнимать.
— Нянечка, любименькая, ну простите меня, я не хотела! Вы ж у меня самая лучшая на земле, самая замечательная! Просто я ведь не звонила сколько, а тут заявилась и давай с порога на ночлег проситься... И дядя Егор будет против, я знаю.
— Да что ж я, жизни не видела, что ли, — заявила няня, — не знаю, как оно бывает? Дело молодое, затянула рутина, так оно часто и бывает...
Я стыдливо покраснела, кивнула.
— Но ты права, — тяжело вздохнула няня, — Егор будет против — это как пить дать.
Я помрачнела. Что же мне делать?
— Знаешь что? — вдруг улыбнулась она. — Его ведь нет. Живи пока. Неделю-полторы еще точно не будет.
На том и порешили.
Елизавета Марковна отправилась доставать постельное белье, а я вышла на улицу и вдохнула этот умопомрачительный запах. Запах свободы и новой жизни.
Зазвонил телефон. Алька — легка на помине.
Как раз собиралась ей звонить, да и свой нехитрый скарб надо у нее забрать.
Я сразу протараторила в трубку, что мне теперь было где жить.
— Ура! Я очень, очень рада! Сама знаешь, как за тебя переживаю, — поздравила меня подруга. — Мил, а у меня для тебя сюрприз! Приятный, — добавила она сразу. — Я, правда, для себя брала, но раз такое дело... Тебе не помешает развеяться и взбодриться. К тому же я знаю, как ты любишь эту тему.
— Ты о чем? Какую тему?
— В общем, у меня пригласительный билет. Точнее, уже у тебя. Через три дня ты идешь в клуб «Киото» на вечеринку-маскарад в стиле Чикаго тридцатых годов.
Я округлила глаза. Да, Аля права: я любила эти образы — уверенные в себе мужчины в пиджаках и шляпах. Было в них что-то такое, м-м-м...
Только вот «Киото» — один из самых известных ночных клубов в городе. Она ж за билет явно кучу денег отдала.
— Аль, это же очень дорого.
— Ничего не знаю. Ты пойдешь, и точка.
— Спасибо! — от души поблагодарила подругу.
В тот момент я понятия не имела, чем обернется мой поход...
Глава 7
— Мила, хорош упрямиться! — рыкнул Олег в трубку вместо приветствия. — Я вернусь домой уже через два дня и хочу, чтобы меня встретила любимая жена, а не пустая холодная постель.