«Царь — антихрист», — молву разносили монахи среди чёрного народа, раскольники-бородачи, порхала она и среди дворян да бояр. За то, что брил бороды, наложил контрибуцию на монастыри, побрал великое множество народу в солдаты, на работы крепостные, корабельные, городовые...
«Монахи да беглые мутят народ, — соглашался Макаров, — но казни, дыба, кровь... не устрашают, а ожесточают».
Тот же Аника не отрёкся и смерть принял под личиной великомученика. Игумен монастыря Святой Троицы, что в Смоленске сеял таковую же крамолу, был ожесточён неподобно монашескому смирению, в мирские дела дерзостно мешался. Был запрещён и сослан в Колу. Игумен!
Да, небывалый царь правит на Руси — царь-обновитель. Такого Русь не знавала — взялся её из болота вытащить, встряхнуть, обрядить в новые одежды. Порушен вековой устав жизни — как не страшиться, как не обзывать царя антихристом... Стало быть, опасается его повелитель некоего неверного шага, новых толков...
...Эвон и Преображенское повиднелось огнями, хоть день ещё не угас: ждали его царское величество. У ворот стража с пищалями, горят-чадят факелы да плошки, а на самый верх вздёрнут большой корабельный фонарь.
— Царское величество, с благополучным прибытием!
Замельтешила, забегала челядь, дворовые люди. Царёвы денщики тут же, рапортуют, всё-де благополучно в вотчине государевой, никаких происшествиев не случилось.
На крыльце — женский народ. С Крестовского, из своего санкт-питербурхского имения, потащилась в Москву за царём целая орава во главе с царицей Прасковьей — вдовой покойного брата Ивана, с коим вместе занимали престол.
Не могла не последовать за любимым братцем и повелителем его единственная и тож любимая сестра царевна Наталья. Они двое тут единственные Нарышкины, остальные же — Милославские.
Батюшка Алексей Михайлович, Тишайший царь, наплодил со своею первой супругой предостаточно детей и отроков. Кого Бог прибрал, кто вдовствует, кто в девичестве зачах — цариц и царевен не сочтёшь. Тут же тётка, племянницы, кузины — и все содержатся в чести да в холе. Царского корня побеги неплодоносные. За ними карлы и карлицы скачут, катятся под ноги ровно собачонки. Шум, гам, суета.
Позади всех низко кланяется статная пригожая женщина, среди толстых, желтолицых да обрюзглых как маков цвет. На округлом белокожем лице с носом несколько вздёрнутым, но соразмерным — глаза с поволокой да с посверком; высокую грудь колышет частое дыхание — то ли от волнения, то ли от спешки.
Пётр обошёл всех, приблизился к ней, наклонив голову. Он улыбался:
— С добрым свиданьем, Катеринушка.
Макаров тотчас догадался: это она, Катерина, главная ныне царёва полюбовница[7]. Он о ней много слышал, а вот видеть не пришлось. Хороша, в самом деле хороша, ей-ей!
Премного о ней толковали. Будто происхождения она низкого, простая служанка у пастора в Мариенбурге. Была-де замужем за шведским трубачом, оттого одно из прозваний имела Трубачёва. Тот же сгинул неведомо куда. А служанку пасторскую полонили как добычу. Будто перебывала она во многих руках — и у Боура, и у Шереметева, и у Меншикова. У него-то и увидел её царь. И позарился.
Пришлась она ему всею своею статью: сердечностью и красотою, женской силой и телом крепким и упругим, уменьем отдавать себя всю — полнотой слияния.
Царь Пётр был из женолюбов — об этом все знали. И в постели у него разных женщин и девиц не мало перебывало. Никакой то не грех: плоть-то жива, естества не задавишь, не укротишь, коли наградил царя Господь жадной мужской силой.
Но на Катерине, сказывали, царь словно бы споткнулся да остановился. Известно: ничего ни от кого утаить нельзя — ни в царских хоромах, ни в холопьей избе. Люди всё видят, всё подмечают. Заметили и царёво увлечение. Осудить — не осудили: можно ли. Но губы поджимали: дескать, царю пристойно не с простой служанкой спать, а с боярышней либо с дворянкой. А уж лучше всего — с иноземной принцессой, коли он столь слюбился с иноземцами.
Эвон сколько достойных невест на Руси, красавиц писанных — только пальцем шевельни. Царю бы жениться как положено — с колоколами. Первую-то жену Авдотью заточил в монастырь, стало быть, грех сей и прикрыть надобно. А он с простыми бабами амуры закручивает, да ещё у всех на виду. И успел-де с Катериной-служанкой двух дочек прижить...
Так-то оно так. Но не мог не признать Макаров, что хороша Катерина, истинный Бог, хороша! И ежели представить её рядом с царём да в платье царском, то чем не царица. Он бы одобрил выбор своего повелителя... Но ведь простая служанка! Как тут быть?
В услужении она у Натальи Алексеевны, царевны, любимой и единственной царёвой сестрицы. Наталья, стало быть, ездит за порфироносным братцем, а Катерина с нею безотлучно. И с ним, вестимо.
«Вовсе не случайно определил царь полюбовницу свою к царевне, — смекнул Макаров. — Во-первых, догляд за нею верный, во-вторых, всегда под рукой, обид чинено не будет. Да и девочки, дочки царёвы, под надёжным присмотром...»
— Государя баснями не кормят, — к Петру вернулось хорошее расположение духа. — Ведите нас за стол да потчуйте по-царски.
— Всё уже готово, батюшка царь, — пропела царица Прасковья. — Ждём не дождёмся твоей государевой милости.
Пётр жаловал Прасковью: за то, что не докучала просьбишками — довольствовалась малым, тем, что жалуют, хоть малое это по житейским меркам было премногим, не совалась не в свои дела и почитала царские желания высшим законом. Она и царевна Наталья хозяйничали за столом.
— А где ж Катерина? Чего ж Катеринушку не кличете? — напрямик спросил Пётр. — Аль провинилась в чём?
Прасковья замялась. А Наталья ответила:
— Заробела она. Кабы ты, государь, был один, то вышла бы.
— Алексей — человек свой, доверенный. Зови её.
Катерина вышла, зардевшись от смущения, и в пояс поклонилась царю и его гостю, ровно бы не виделись они несколько минут назад.
— Посиди-ка с нами, Катеринушка, — царь жестом указал на место напротив. — Подносите нам, хозяюшки, коли полон стол пития и брашна.
— А за что пить-то станем? — деловито осведомилась Наталья.
— Прежде за здравие пресветлого нашего государя, — опередила всех Катерина, ко всеобщему удивлению.
Пётр благодарно глянул на неё, широкая улыбка раздвинула дерзко торчащие в стороны усы.
— Благодарствую, — наклонил он голову. — А вот я ноне выпью за некое дело, коему анфанг в Преображенском начнётся.
— Какое же дело, государь-батюшка? — полюбопытствовала царевна.
— Женить тебя хочу, Наташа, — отвечал Пётр и, наклонившись к сестре, поцеловал её в лоб. — Засиделась ты в девках, а я племянничков хочу ласкать. Разве то не дело?
— Всё-то ты, братец, не в свои дела норовишь мешаться, — смело проговорила Наталья. — Да и поздненько спохватился: мне уж не до мужниных ласок. — Похоже было, что она обиделась, и Пётр это заметил.
— Полно сердиться, Натальюшка. Ты спросила про дело, я и пошутил. Ведомо тебе: вольна ты во всем. А о деле том заговорим мы, когда сладим его, — при этом он так остро взглянул на Катерину, что она снова зарделась: чёрные жгучие глаза Петра излучали откровенное желание. Взгляд их был физически ощутим и, казалось, пронзал человека.
— Когда ж ладить-то будете? — не отступала Наталья. Ей дозволялось спрашивать о том, что у других было на уме. Она, однако, не переходила границ: была умна — нарышкинское колено.
— Уж совсем недолго ждать, Натальюшка, — пора нам ехать к армии. А тебя мне никак не обойти — первой будешь, — и при этом Пётр снова пристально глянул на Катерину, сидевшую с потупленной головой — непонятное смущение оковало всю её фигуру.
Отчего-то смутилась и царевна Наталья: уж она-то знала о «деле» — державный братец не мог не посвятить её в него. Верно, всё ж таки не верила, думала — перерешит, опомнится.
Остальные же пребывали в неведении либо в недоумении. Мало ли какими делами озабочен царь, открылась война с басурманами, швед не сложил оружия. Иных забот полон рот — каждый Божий день заседает: во «консилии» либо в новозаведённом Сенате, каждый Божий день курьеры скачут с бумагами — на юг, на север, на запад и на восток, скачут и из тех сторон с доношениями.
Казалось, старая столица возвратила себе былое значение и теперь всё сызнова оборотится к кремлёвским стенам и соборам. Обнадёжился старый князь Фёдор Юрьевич Ромодановский, сидевший на Москве князем-кесарем. Власти его много было: был ближним, грозою парил над городом, чинил суд да расправу. Дыба ждала тех, кто поносил царя, свирепы были расспросные речи в Преображенском приказе, не было спуску злоумышлявшим.
Но царь крепко утвердил свой Парадиз в сердце своём, нарёк его столицею при том, что был он болотный да неустроенный. Верил: Данилыч устроит да, по обыкновению своему, внакладе не останется.
Москва же — шаг в южные пределы, навстречу турку. Москва — и другой шаг, перед которым царь странно робел и доселе не решался сделать.
— Пойдём-ка, Алексей, потолкуем. А вас, мадамки, отпускаю — нужды в вас пока нету.
Макаров пошёл за Петром в его «апартамент» — старый деревянный домишко, приличествовавший более какому-нибудь захудалому приказному, нежели повелителю огромного царства.
Из окон открывался вид на Яузу, лежащую в снежных берегах и уже готовую проснуться и начать свой журчливый бег; на некогда грозную «Прешбургскую крепость», ныне полуобрушенную и запущенную. Снег вокруг неё был истоптан ребячьими следами. Полчище галок уныло кружили над вётлами и чернели на ветвях.
Макаров ждал начала разговора. Но Пётр всё медлил, теребя и подкручивая свои не дававшиеся ему жёсткие глянцевитые усики.
— Дело неслыханное не токмо среди государей, но и мелких потентатов, — наконец заговорил он, казалось тщательно подбирая каждое слово. — Замыслил я, Алексей, жениться. И в невесты себе выбрал женщину низкого звания. Ты ноне её видел. Она мне весьма прилежна, иной не вижу... Ну? Что скажешь?