Город
Они попросили разрешения построить на моей спине город – всего на одну ночь. Я уже почти заснул, плохо соображал и, чтобы отвязаться, разрешил.
Тут же на спине закопошились, зашушукались, защекотали. Тело налилось тяжестью, веки тоже. Неужели они и там что-то строят? – успел подумать я и уснул.
Проснулся от писка. Понял, что во сне перевернулся. Видно, раздавил город. Как вы там? – спросил я. Ничего, сказали они, начинаем строить город заново. Мне было очень неловко, но они сказали, что никто не пострадал, да и все равно им надо как-то ночь провести.
Я сосредоточенно не переворачивался, пытался кожей ощутить хотя бы планировку и изнывал от любопытства. Они, видимо, поняли это и позвали меня пройтись по их городу. С радостью согласился.
Город мне очень понравился. А то, что земля под ногами равномерно поднималась и опускалась, было даже занятно. И вообще, я хотел бы тут поселиться! А почему нет? – сказали они. Оставайся. Можно, да? Ура! А потом стало тревожно – что, это только на одну ночь? Не беспокойся, сказали они. Теперь он долго не проснется.
Диптих
Пассажиры автобусов невероятно беспечны. Пока они находятся внутри автобуса, они с интересом следят за плавающими вокруг акулами. Любуются яркими лампочками на их ошейниках, показывают акулам язык или стучат через стекло по их глупым мордам, прижавшимся с другой стороны. Подбадривают криками убегающих от акул прохожих, а иногда и преследующих прохожих акул.
Пассажиры автобусов совершенно забывают, что, выйдя из автобуса, они сами становятся прохожими. И, к сожалению, гораздо менее проворными, чем те, кто не привык ездить в автобусах.
Руководство автобусной компании пыталось повысить бдительность пассажиров. В автобусах вывешивались объявления. Рядом с «Осторожно, дверь открывается автоматически» писали: «Берегись акул». Водители зачитывали обращения к пассажирам во время остановок, предупреждения печатались на каждом талончике. Не помогало.
Компания несла убытки: видя кровь на остановках, люди боялись пользоваться автобусами. Но решение было найдено: на выходе из автобусов продают картошку фри с кетчупом, томатный сок, а также раздают фирменные красные футболки.
Побороть страх
Он рассудил, что добьется большего, не нападая открыто. Поэтому вначале он просто ходил за Ивановым по пятам, прячась за угол или за дерево, если тот оборачивался. Уже тогда Иванов начал испытывать смутное беспокойство. Потом нервничал все больше и больше, а он, осмелев, уже держался прямо за жертвой, чуть не наступая Иванову на пятки. Наконец он переселился на плечи Иванова. Краем глаза несчастный порой замечал сидящего на его плече и испуганно озирался. Он же в это время перепрыгивал на другое плечо.
Иногда проскакивая быстро, иногда на мгновение застывая, он вертел Ивановым как хотел. Но однажды замешкался на целую секунду и позволил себя рассмотреть. Иванов разгадал его тактику и нашел способ справиться с ним. Теперь Иванов смотрит в зеркало на свои плечи. Непрерывно, боясь даже на секунду выпустить зеркало из рук.
Дом
Когда он вырос, родители решили, что ему нужен собственный дом. Так как они не хотели отпускать его далеко, дом построили внутри своего собственного, посреди зала. Но мамины кошки взбунтовались, они привыкли ходить через зал напрямик. Да и снующие по дому почтальоны не давали сосредоточиться. Дом разобрали.
Мама нашла решение в журнале: там был напечатан план-развертка дома. Три комнаты, садик. Мама аккуратно вырезала дом, положила в кабинете на стол, и он там поселился. Все было хорошо, пока отец, который любил пить кофе в кабинете, не посадил на дом несколько пятен. Пришлось выбросить.
Было еще нескольких неудачных идей. Жить в ящике стола оказалось неудобно, потому что в нем постоянно шарили в поисках каких-то бумажек; карточный домик разваливался от любого сквозняка; пряничный домик, не удержавшись, он съел сам. В конце концов он нашел выход: решил построить дом из слов.
Фундамент получился практически сразу. Стены он сначала наговаривал по одному кирпичу, но потом наловчился и создавал их очень быстро, гладкие и ровные. Перекрытия несколько раз рушились из-за неправильно построенных фраз, но уроки риторики решили эту проблему.
Дом был уже почти готов. Оттачивая стиль, он довел отделку до совершенства. Но все никак не мог выдумать крышу, которая бы его устроила. И по сей день он не нашел достойного завершения и регулярно простужается во время дождей.
День шестой
Он построил у себя дома мирок и решил заселить его. Взял всяких блестящих железячек, сделал из них человечков. Но не успели те размножиться, как их растащили галки. Сделал человечков из пуха, но чихнул, и они разлетелись по всей комнате – не собрать. Человечки из сахара, как назло, любили купаться. Человечки из пыли были настолько ленивы, что не стали оживать. Человечки из камешков так шумели, что он разобрал их сам.
Неизвестно, сколько бы он еще издевался над вещами, если бы не оказалось, что спичечные человечки боятся темноты.
Наставление
Никогда не иди по краю дороги, а если идешь, то смотри прямо перед собой, или под ноги, или на дорогу. Только ни за что не смотри в сторону.
Пространство по сторонам от дороги бывает нестабильно.
Взглянешь на него не под тем углом, или просто будешь спросонья, или задумаешься. Пространство может не выдержать. Скалы раскрошатся, усыпав тебя известкой, облака плюхнутся лужами к твоим ногам, деревья уйдут под землю, нить горизонта порвется с легким треском.
И под конец на дорогу начнет падать небо. Придется подпереть его своими плечами. И ты так и будешь стоять, держа небо на спине, пока тебе не придут на помощь, а они могут и вовсе не прийти.
Елена Касьян
Зимняя сказка
– Ой, какой малюсенький! – воскликнула девочка и присела на корточки.
Девочку звали Фафа. Вообще-то, ее звали Феофания Игоревна Костик. Костик – это фамилия. А имя Феофания – подарок покойной бабушки.
– Ой, какой хорошенький! – Девочка сняла варежку и осторожно потыкала пальчиком во что-то копошащееся в снегу.
– Ай! – пискнуло «что-то».
– Ай! – отдернула руку девочка.
– Помяла мне все! – возмутилось «что-то». – Зачем сразу руками лезть? Лезут сразу…
– Извините! – Девочка от неожиданности села в снег. – Вы говорящий попугайчик?
– Хи-хи, попугайчик! – захихикало «что-то». – Ты это… думай что говоришь! Сама вон канарейка!
– Я не канарейка. Я – Фафа! – надула губки девочка.
– А я не попугайчик! Я – Тридцать Шестой! – сказало «что-то». – Ты считать-то умеешь?
– Умею! До ста! И читать! Я в группе лучше всех читаю! – сказала гордо Фафа.
– Ладно. Допустим, – сказало «что-то». – Живешь-то далеко?
– Нет! Рядом тут! Вон, прямо за сквером… и второй подъезд… вон, где лавочка синяя! – затараторила Фафа.
– Тогда пошли, – сказал Тридцать Шестой. – Только это… тихонечко меня бери, аккуратно! И не тыкать пальцами!
– Хорошо-хорошо! – закивала девочка и осторожно опустила Тридцать Шестого в карман…
– А зачем нас вызвали? – волновался один. – Раньше же не вызывали. Зачем нас, а?
– Это тебя еще не вызывали. А меня очень даже, – спокойно отвечал другой. – Вон, видал?
Он повернулся спиной и задрал рубаху.
– Ого! Не больно? А что, прямо с первого раза?
– А ты как думал! Да ладно, не дрейфь! Он только с виду суровый. А вообще, нормальный мужик.
Распахнулась тяжелая дубовая дверь, и из глубины зала донесся сперва кашель, а потом раскатистый мужской голос:
– Та-ак! Вы с какого участка?
– С тридцатого!
– Гм, хорошо. Значит, ты, – голос обратился к Тридцать Первому, – отправляешься к своему подопечному Леше Гудкову. У него там неприятности: какая-то шпана велосипед умыкнула. Конфликт назревает. Глянь там… чтоб по-мирному всё. Ну, ты знаешь, не в первый раз. И чтоб инкогнито!
Из глубины комнаты вдруг подуло теплым воздухом. Тридцать Первый закрыл глаза, несколько раз свел и развел лопатки, за спиной что-то захлопало, потом он поднял руки и растворился в воздухе.
– Теперь ты, – голос обратился к Тридцать Шестому. – Первый раз на задание?
– Первый. – Тридцать Шестой смутился и даже немножко покраснел.
– Ладно, не волнуйся. Значит, так… Игорь и Тамара Костики. Развод у них назревает… Но это не в твоей компетенции… У тебя девочка. Пять лет. Переживает сильно, – голос снова откашлялся. – Погляди там издалека, что к чему, и назад с докладом. На первый раз будет достаточно. Сильно не высовывайся. И главное – никакого самоуправства! Ну, давай!
Прямо в лицо Тридцать Шестому подуло теплым ветром, он зажмурился, в лопатках сильно защекотало… его толкнуло в грудь, потом в затылок, потом обдало холодом, словно окунули в ледяную воду.
– Дурак! Да куда ж тебя несет? – донесся тот же голос откуда-то сверху. – Глаза хоть открой! Глаза!.. Ох эти мне новобранцы…
И в следующий момент что-то нависло над Тридцать Шестым, и он услышал удивленное:
– Ой, какой малюсенький!..
…В кармане было сухо и тепло. Тридцать Шестой выгреб кучку крошек и мятый фантик от конфеты.
– Это в мусор, – сказал он, высунувшись из кармана. – А ты тут гуляешь, что ли?
– Ага, – сказала Фафа, перекладывая крошки и фантик в другой карман. – Там дома ругаются все. Наверное, опять из-за меня.
Фафа зашмыгала носом и стала утираться варежкой. Из-под шапки выбился светло-русый локон, и никак не получалось заправить его обратно.
– Ну ничего-ничего, разберемся, – сказал Тридцать Шестой, устраиваясь поудобнее.
– А можно я буду звать тебя Тришкой? – спросила Фафа.
– Ладно, зови, чего уж, – донеслось сонно из кармана.
– А ты мальчик или девочка? – опять спросила Фафа шепотом.
В ответ доносилось только ровное тихое сопение.
Феофания Игоревна Костик бежала через сквер, придерживая карман рукой и стараясь сильно не подпрыгивать.
Тридцать Шестой сладко спал, подложив ладошку под щеку, и снились ему большие белые крылья и девочка Фафа. Как он парит над ней, высоко-высоко, и мягкая ажурная тень покрывает ее белобрысую ветреную головку.
Килька в томате
Я полагаю, никому не надо объяснять, что такое воображаемые друзья.
Ее звали Элиза. Как в «Диких гусях» у Андерсена.
Она не любила спать в темноте, запах котлет, дождь и сидеть на унитазе, пока я рядом купаюсь в ванной.
От котлет я отказалась из солидарности, купалась быстро, пока Элиза ждала за дверью, и уговорила бабушку оставлять ночник у кровати.
Элиза боялась пауков, незнакомых мужчин и кильку в томате, у которой глазки.
Она волновалась, что может промочить ноги, что помидорная кожица может прилипнуть к нёбу и что мы пропустим мультики.
Я переносила ее через лужи, выковыривала у кильки глазки и чистила помидоры. Я осматривала углы на предмет паутины и знала наизусть программу телепередач.
Мне было семь лет, и я ее боготворила.
Не каждой девочке повезло иметь воображаемую подругу. И если в три года ты можешь говорить об этом открыто и все будут умиляться и снисходительно гладить тебя по голове, то в семь лет ты совершенно не готова к такому положению вещей.
Элиза была моей большой тайной и большой проблемой.
В семь лет у девочек уже есть свои дела и даже обязанности. В конце концов, девочки ходят в школу.
Элиза устраивала жуткие скандалы и горько плакала по утрам.
Пришлось запирать ее в шкафу, предварительно наобещав кучу вечерних игр и развлечений.
Элиза любила меня преданно и самозабвенно, но мстила жестоко и регулярно.
Она вырывала страницы из моих тетрадей, теряла зонтики и роняла на пол блюдца. Она вытаптывала астры под окном, отрывала пуговицы на моей куртке и выливала суп в унитаз. Она прятала колпачки от фломастеров, пачкала мои платья и съедала спрятанный в серванте шоколад. Мне попадало.
Я все ей прощала: она спасла мне жизнь.
Впервые я увидела Элизу в больнице. Я лежала в барокамере, утыканная капельницами и проводками. Элиза сидела рядом на стуле и пыталась отковырять пластырь у меня на запястье. Я не могла разговаривать и только удивленно поднимала брови.
– Сейчас все быстро поснимаем и пойдем домой! – сказала Элиза.
У нее плохо получалось. А потом пришли врачи и опять увезли меня в реанимацию. Но Элиза везде следовала за мной и говорила:
– Ну давай уже тут разбирайся быстрее и пойдем! Ну надоело уже!
И все как-то действительно стало происходить очень быстро и хорошо. А когда Элиза научила меня плести рыбок и чертиков из капельниц, я полюбила ее на всю жизнь.
Еще какое-то время я была на постельном режиме. Бабушка готовила мне диетические бульоны, мама часто приезжала меня навестить, я пила таблетки по каким-то схемам и спала днем.
Но Элиза сказала: «Хватит!» – и стала прятать таблетки под матрас, а потом тихонько выносить и топить в унитазе…
Дружили мы долго и крепко. Наверное, поэтому у меня как-то не складывалось дружить с кем-то еще. Только Элиза и книги, которые мы читали вместе.
На школьный новогодний утренник в третьем классе мне купили костюм Красной Шапочки. Но Элиза устроила истерику и сказала, что я никуда не пойду, а буду сидеть с ней дома и рисовать принцесс в альбоме. Пришлось взять ее с собой.
Это было большой ошибкой. Во-первых, потому, что она все время дергала меня за рукав, пока я читала стихи, и я забыла два куплета. Во-вторых, она толкнула меня на лестнице, и я разбила коленку и порвала колготки. А в-третьих, там был Витя Карский!
Витя Карский, красавчик из третьего «Г», стоял рядом со мной в спортзале, где по центру красовалась шестиметровая елка и рядом с ней приплясывал Дед Мороз со Снегуркой.
И когда заиграла музыка и все стали идти хороводом вокруг елки, Витя Карский взял меня за руку.
И тут Элиза больно ущипнула меня, я споткнулась и ударила Карского локтем в бок.
Он сказал: «Ты что, вообще?»
Я покраснела, а Элиза ущипнула меня еще раз. И я сказала: «Сам вообще!»
А он сказал: «Ну и подумаешь!» – и перешел в другое место круга и встал между Андрюхой и Светкой.
И тогда я потащила Элизу в коридор и сказала:
– Все, уходи домой! Ты мне испортила весь праздник!
Конечно, по возвращении я не застала никого, кроме бабушки.
Я половину ночи просидела на кровати, глядя в открытый шкаф. Я нарочито долго собиралась утром. Я попросила у бабушки котлет на ужин. Я целую неделю рисовала одних только принцесс. И целый месяц выращивала паутину в углу.
Когда сошел снег, я уже почти отвыкла зубрить программу телепередач и забыла, как делают чертиков из капельниц. Только долго еще останавливалась прежде, чем переступить лужу.
И до сих пор не люблю, когда помидорная кожица пристает к нёбу.
Все на свете кильки в томате смотрят на меня с укором.
И иногда мне очень хочется, чтобы пришла Элиза и сказала:
– Ну давай уже тут разбирайся быстрее! Ну надоело уже! Хватит!
Вот как сейчас.
Тринадцатый
В первый день Сашка просто просидел до обеда на скамейке в раздевалке.
Сначала он цеплялся за маму и плакал, и даже кричал и пинался. Потом пытался снова и снова надеть шапку и ботинки, словно от этого что-то зависело.
Захлебываясь слезами, он повторял: «Мамочка, мамочка, не хочу в детский сад! Не хочу, не хочу!»
Когда мама уже шла через двор, он просто смотрел в окно и плакал, и когда Анна Леонидовна взяла его за руку, вдруг весь обмяк и присел прямо на пол рядом с ней.
– Ну что ты, Сашенька? Пойдем, я познакомлю тебя с детками. У нас там много игрушек разных. И аквариум с рыбками.
– Можно я здесь посижу? – спросил жалобно.
– Ну ладно, посиди немножко, вот тут, на лавочке, – сказала Анна Леонидовна. – Только не долго. Мы сейчас завтракать будем.
В средней группе было 29 человек. Манную кашу не ели 12. Двенадцать – это очень много. Даже вермишель с молоком не ели только шестеро.
Непринципиальных нянечке удавалось покормить с ложки. Еремин уже стоял в углу, пытаясь рукавом стереть со штанов пролитую кашу. Люся тайком выплевывала пенку в чашку из-под киселя.
Анна Леонидовна уже дважды выходила в раздевалку, но новый мальчик наотрез отказывался заходить в группу.
– Ну пойдем, поешь манной кашки и вернешься сюда, если захочешь, – уговаривала Сашку воспитательница.
– Не хочу. Я не ем манную кашу. Я люблю пюре и омлет, – отвечал Сашка, глядя в пол.
«Тринадцатый», – подумала с досадой Анна Леонидовна.
Сперва Сашка чувствовал себя ужасно несчастным и хотел умереть прямо тут, на полу возле шкафчика, чтобы… чтобы все еще пожалели потом!.. чтобы знали!
Потом ему стало скучно плакать, и он затих, прислушиваясь к голосам за дверью. А потом уже было как-то стыдно заходить – столько упирался. К тому же все слышали, как он тут ревел и капризничал. Поэтому Сашка продолжал сидеть на лавочке, ковыряя пальцем петельку от пуговицы на рубашке.
Два раза выглядывал лопоухий мальчик и показывал Сашке язык. Один раз выходила девочка с двумя жидкими косичками. Она долго искала что-то в своем шкафчике, тихонько разглядывая Сашку из-за дверцы.
Потом все стали собираться гулять. Дети шумели, смеялись, толкались у лавочек. Сашка краснел и втягивал голову в плечи.
– А новый мальчик не идет с нами гулять? – спросила у Анны Леонидовны полная девочка Катя с большим бантом в хвосте. – Или он не будет в нашу группу ходить?
«С этой толстой дружить не буду!» – сразу же подумал Сашка.
– Да он язык проглотил! – воскликнул лопоухий мальчик и тут же продемонстрировал свой. Еще двое мальчишек показали языки, и несколько девочек захихикали.
«С этим ушастым тоже не буду дружить!» – подумал Сашка.
– Внимание! – Анна Леонидовна три раза хлопнула в ладоши, и все посмотрели на нее. – У нас в группе новый мальчик. Его зовут Саша Юрченко. Я хочу, чтобы вы его не обижали и всё тут ему показали. На прогулку он встанет в пару с Рябининой.
И обращаясь к Сашке:
– А почему ты не одеваешься? Ты не хочешь гулять?
Сашка очень хотел погулять. Ему надоело сидеть в раздевалке. Но он почему-то промолчал и снова опустил голову.
– Ну ничего. Побудешь сегодня в группе с нянечкой, освоишься, – сказала воспитательница и потрепала Сашку по голове. – А захочешь, приходи к нам на площадку.
Когда все ушли, он снова заплакал.
Детское горе такое страшное и сладкое одновременно… Когда уже плакать нечем и незачем, все еще хочется тихонько мычать и раскачивать его внутри себя, как качают языком молочный зуб, который вот-вот оторвется от десны.
– Меня зовут Лена Рябинина. – Девочка сняла шапку и села рядом с Сашкой на лавочку.
Сашка молчал.
– Ты хочешь домой, да? – участливо спросила девочка Лена.
Сашка опустил голову и прикусил губу, чтобы снова не разреветься.
– Я сперва тоже хотела. Я даже хотела заболеть и простыть, чтобы меня в сад не вели! Я для этого в сонный час ходила в туалет и пила там много воды холодной из крана.
– Надо было из холодильника, – подсказал Сашка, не поднимая головы.
– Ага, из холодильника! Кухня на первом этаже! Не проберешься.
– Не проберешься, – согласился Сашка.
– А еще я дышала в открытую форточку. Смотри, вот так! – Лена широко открыла рот, высунула язык и задышала быстро-быстро, резко втягивая воздух.
Сашка непроизвольно задышал вместе с ней. И закашлялся.
– Надо было босиком постоять на кафеле в коридоре. Я пробовал. Сразу насморк появляется!
– А ты в трусах стоял или в колготках? – поинтересовалась Лена.
– Конечно в трусах! В колготках ничего не получится.
Они немножко помолчали, и Сашка сказал:
– Но лучше, конечно, что-то серьезное. Ногу сломать или руку. Дольше заживает.
– Ой, а у нас Еремин ногу вывихнул однажды сильно! – оживилась Лена. – Целую неделю дома сидел. Это он так с беседки прыгал. Хочешь, покажу где?
Сашка уже собрался было надевать ботинки, но тут группа вернулась с прогулки, и воспитательница скомандовала всем быстро переодеваться и мыть руки перед обедом.
– Я тебе потом покажу, – успокоила его девочка Лена, – не волнуйся. Пошли обедать.
И Сашка послушно пошел за ней.
А после обеда все отправились на сонный час.
– Еремин! – позвала Лена из своей кровати. – А ты когда ногу вывихнул, долго сперва прыгал?
– А тебе зачем? – спросил Еремин. – Наябедничать хочешь?
– Дурак! – сказала Лена. – Для Саши вот надо, для новенького.
Еремин сел в кровати. И еще несколько мальчиков сели тоже.
– Если специально, может и не получиться. Лучше сразу с козырька тогда прыгать.
– А там высоко? – спросил Сашка.
– А ты что, сдрейфил? – спросил Еремин.
– Ему чтобы в сад не ходить, – вмешалась Лена. – Можно просто горло простудить.
– Тогда надо много мороженого! – со знанием дела сказала полная девочка Катя.
– Или холодной газировки, – добавил лопоухий мальчик с соседней кровати. – Я летом на море холодной газировки попил, потом два дня охрипший ходил.
– Два дня мало, – заметил кто-то из мальчиков. – Тогда уж лучше подраться.
– Ага, тогда всех накажут, – сказала Лена.
– Значит, надо прыгать! – подвел итог Еремин.
В спальню вошла воспитательница, и все быстро юркнули под одеяла и закрыли глаза.
– Не притворяйтесь. Я знаю, что вы не спите, – сказала она. – Кто куда собрался прыгать?
Сашка посмотрел в окно. От порыва ветра с клена сорвалось несколько листьев.
– Я собрался! – сказал Сашка.
Все затаили дыхание. Анна Леонидовна присела рядом с ним на постель.
– Откуда это ты собрался прыгать? – спросила она озабоченно.
– С вертолета! – сказал Сашка. – Когда вырасту, научусь прыгать с вертолета. Я парашютистом буду!
– Это здорово, молодец! Только нужно много учиться и тренироваться. И хорошо кушать!
Сашка сел в кровати и опять посмотрел в окно.
– Листья очень похожи на парашюты, – сказал он тихо. – Им, наверное, очень страшно. Они прыгают в последний раз…
Анна Леонидовна обняла Сашку за голову и притянула к себе. В этот момент он стал ей как-то по-особому дорог.
Не волнуйся
Дядя Вася никогда не снимал тельняшку. Казалось даже, что он был в ней с рождения, выцветшей от бесконечных стирок, с аккуратно заштопанным правым рукавом.
Дядя Вася шел через двор, размахивая авоськой с пустыми кефирными бутылками, и коты у мусорных баков провожали его настороженным взглядом.
Еще год назад он бы нес в этой авоське бутылочку красненького или парочку пивка. Но теперь у дяди Васи осталась только треть желудка – особо не забалуешь.
От этого ему каждый раз было грустно и немного стыдно перед дворником Петровичем.
Петрович уже поправился с утра и теперь деловито прогуливался по двору, отпуская шуточки в адрес молодой соседки Шурочки, вешающей белье.
Его жена, тетя Клава, терла форточку газетой, высунувшись из окна, и дух тушеной капусты густо стелился по колодцу двора.
– Здорово, Василий! – кричал дворник дяде Васе. – Дезертируешь, значит, в сторону молочной продукции?
Дядя Вася виновато улыбался и разводил руками.
Двоечник Митька чинил у подъезда старый велосипед, а двое ребятишек поменьше восторженно наблюдали за его действиями. Время от времени они задавали Митьке вопросы, и тот, обтерев руки о штаны, со знанием дела объяснял им тонкости велосипедной сборки.
Тетя Рива делала дыхательную гимнастику на балконе.
– Мама, идите уже в дом, вы устали! – говорил ей сын Йося. – Мама, вам нельзя так напрягаться!
Тетя Рива загораживала ему обзор, и он не мог любоваться на молодую соседку Шурочку.
– Йося, не учи, что маме делать! – отвечала тетя Рива, пыхтя и потея. – Мама знает, когда ей можно напрягаться, а когда нельзя!
Девочка Тося тихонько выскользнула из подъезда, пряча под кофтой большой бутерброд с колбасой. Черная беременная дворняга, дремлющая под лавкой, завидев девочку, завиляла хвостом и подалась вперед.
Тося осторожно достала бутерброд, осыпая крошками старенькие сандалии, присела рядом с лавочкой и стала кормить собаку прямо из рук.
– Не волнуйся, – приговаривала она шепотом. – Когда приедет мой папа, мы тебя обязательно возьмем, вот увидишь.
Дядя Вася возвращался с двумя бутылками кефира в авоське. Он остановился возле Митькиного велосипеда, поцокал языком, потрогал спицы. Митька деловито ковырял в носу.
Тетя Клава домыла форточку и задернула занавеску. Петрович огляделся и немедленно ущипнул соседку Шурочку за попу. Шурочка тонко взвизгнула, и тут же на балконе возник Йося.
Девочка гладила собаку по теплому животу и говорила:
– Я еще не знаю, когда папа приедет. Но ты не волнуйся. Я думаю, он разведчик. Или летчик. Или даже космонавт!
Собака тыкалась Тосе в коленки и, похоже, совсем не волновалась. Ее живот согревали шесть будущих жизней и большой бутерброд с колбасой.
Паула
– Тебя это ни капельки не волнует? В самом деле?
– Ты что сейчас имеешь в виду?
– То, что обо мне стали говорить в прошедшем времени. – Паула внимательно на меня посмотрела.
О, я прекрасно знал этот взгляд!
Я на секунду смешался, но мне показалось, она этого не заметила.
– А что ты хотела? Ты бы подольше просидела тут в своей мансарде, о тебе бы вообще забыли!
На самом деле, мансарда была прекрасной. Паула именно о такой и мечтала, когда мы еще жили в большом городе.
Сюда чудесно вписались все эти кружевные занавесочки, бархатные подушечки, эти ее салфетки с вышивкой. Даже этот ненавистный абажур, который она таскает повсюду за собой, оказался тут на своем месте.
Я доставал из пакета сырные рогалики, баночку абрикосового джема, плитку молочного шоколада и украдкой поглядывал на Паулу. Она стояла у открытого окна, придерживая рукой занавеску, и смотрела, как внизу хозяин мотеля чистил небольшой декоративный фонтан. Его жена что-то говорила ему из кухни, а по двору стелился запах свежесваренного кофе.
Я смотрел на Паулу и пытался угадать, о чем она думает. Ветер чуть шевелил ее волосы. Господи, какая она красивая!
Да, я предвзят, но это ничего не меняет.
Она скрестила руки на груди и спросила, продолжая смотреть в окно:
– Стефан… может, я умерла?
– Ну вот что ты говоришь! – Я подошел и обнял ее сзади. – Что за дурацкая привычка все драматизировать? Ну давай спустимся вниз и спросим у кого угодно.
– Я не хочу.
– Нет, давай-давай! Раз и навсегда покончим с этим глупым вопросом. Два лестничных пролета – и никаких вопросов. Давай, ну!
Я уже знал, что в этот раз не уговорю ее, поэтому раззадоривался все сильнее. Я подошел к двери, распахнул ее, жестом приглашая Паулу выйти из комнаты.
Она метнулась от окна к кровати и вцепилась двумя руками в резное изголовье, словно боялась, что ее выведут силой.
– Ну, ладно-ладно. – Я прикрыл дверь и почувствовал даже какую-то вину за то, что напугал ее. – Ты же видишь, что все дело только в твоем нежелании что-то менять?
Паула присела на краешек кровати, кивнула и зачем-то погладила рукой маленькую бархатную подушку.
– Мой фонтан уже создан! Осталось только кому-нибудь увидеть его во сне! – Глаза Паулы сияли, и вся она светилась радостью и гордостью.
– Умница какая! – Я притянул ее к себе и собрался поцеловать в щеку, но автобус дернуло на ухабе, и мы стукнулись лбами.
Паула рассмеялась и поправила шарф у меня на шее. Длинный темно-зеленый шарф. Она только сегодня его довязала и все волновалась, угадала ли с цветом. А я смотрел на нее и думал, разве может быть что-то прекрасней, чем ехать вот так, неизвестно куда, и знать, что все самое дорогое у тебя с собой.
– А кстати! – Паула повернулась ко мне, скрестила руки на груди и сделала значительное выражение лица.
Она всегда скрещивала руки, когда собиралась говорить о чем-то секретном или важном. Она знала, что я это знаю, и ждала, когда я начну заинтересованно расспрашивать.
– И что же, кстати? – спросил я заинтересованно.
– Помнишь ту карусель, которую мы с тобой придумали еще в конце февраля?
– Ту, которая двухэтажная и с медными колокольчиками?
– Ту самую! Я ее видела позавчера, в сквере между кинотеатром и рыночной площадью, когда ходила покупать миндаль в дорогу!
– Ты уверена?
– Да точно тебе говорю! Я специально подошла и рассмотрела сиденья. Они именно с такой вышивкой по краю, как я хотела.
– Интересно, кому такое могло присниться?.. – Я действительно был удивлен. – Никогда не знаешь, что из всего вдруг обернется реальностью.
– А вот и приснилось! Вот и обернулось! – Она радовалась как ребенок. – Приснилась же кому-то та черная болонка, которую ты придумал прошлым летом.
– Ну, не факт, что это была именно та болонка… К тому же нафантазировала ее скорее ты.
Я не любил об этом говорить. Мы оба знали, что у меня плохо получается придумывать. А воплощать – и того хуже. Но Паула так старалась вселить в меня уверенность и поощрить мои попытки, что спорить с ней было бесполезно.
– Ничего подобного! Я только надела ей этот дурацкий бархатный бантик. А то как бы мы ее узнали?
Мы немного помолчали, глядя в окно.
– Если бы фонтан приснился кому-то прямо сегодня, мы бы застали его сразу по приезде, – мечтательно сказала Паула, поправляя мне шарф на шее.
– Ну, я могу попробовать, если ты мне подробно его опишешь…
Когда мы миновали очередной населенный пункт, я уже крепко спал.
Никогда себе этого не прощу, никогда.
– Нет, присниться должно кому-то другому. Не тому, кто придумал! – в который раз объяснял я хозяину, активно жестикулируя.
Мы сидели на террасе, за плетеным столиком. Ужин давно был съеден, хозяйка унесла всю посуду и гремела кастрюлями на кухне. Луна была почти полной, поэтому включать фонари на террасе не было смысла.
То ли я плохо объяснял, то ли хозяин опять ничего не понял. Честно говоря, я и сам уже плохо соображал: я не спал двое суток. Не спал абсолютно умышленно. Так была большая вероятность, что сон получится таким, как надо.
– Тебе уже хватит, – сказал хозяин, отодвигая от меня бутылку.
– Вам бы поспать, – добавила хозяйка, выходя из кухни.
– Поспать, да, – согласился я, поднимаясь с кресла.
За прошедших два месяца Паула снилась мне только однажды. И я ужасно злился на себя за это. И на нее немного тоже. В том сне все было как-то не так, как-то сумбурно, коротко, путано…
«Ну получилось же у кого-то там с моей черной болонкой! – думал я. – Я понимаю, конечно, Паула не болонка, но ведь и я не кто-то там…»
Я пожелал хозяевам доброй ночи и отправился к себе в мансарду.
– Мне кажется, у этого Стефана не все в порядке с головой, – сказал хозяин жене.
– Я бы на тебя посмотрела, если б ты вдруг овдовел.
– Типун тебе на язык!
– Испугался? – Хозяйка прильнула к мужу и погладила его по щеке.
– Ты слышала, он говорит, что эта его Паула придумала наш фонтан!
– Насочинял себе ерунды… А про карусель? Я же говорю, с головой плохо.
– И никакой он не вдовец. Обыкновенный сумасшедший.
– Точно! Я тоже так сразу подумала.
Паула проснулась поздно. Она встала с постели и первым делом выглянула в окно. Во дворе хозяин мотеля чистил декоративный фонтан.
«Это хорошо, это правильно, – успокоила себя Паула. – Сейчас я немножко подожду, а потом спущусь на террасу».
Она заправила постель, аккуратно разложила бархатные подушечки, причесала волосы и взяла с тумбочки вязанье. Из окна было слышно, как хозяйка что-то поет на кухне, как лают соседские псы. Паула довязала несколько недостающих рядов, посмотрела на довольно объемный еще клубок зеленой шерсти и пожала плечами.
«Можно будет еще кисточки сделать на концах, – подумала она. – Хотя нет, кисточки – это как-то очень по-женски».
Она спустилась вниз по узким ступеням и сразу зажмурилась от яркого полуденного солнца.
– Добрый день, Паула! – помахал ей хозяин.
– Добрый день!
– Поздно вы сегодня, – выглянула из кухни хозяйка.
Паула еще не успела сесть за столик, как хозяйка вынесла ей чашку кофе и сырный рогалик на подносе. Когда только она успевает их печь? Удивительные люди живут в этих местах. Весь день у них есть какие-то занятия и совершенно нет времени просто посидеть, помечтать, побездельничать. А по ночам они спят так крепко, что снов либо не видят, либо не помнят.
– Скажите, – Паула коснулась рукава хозяйки, – что вам сегодня снилось?
– Ой, я и не помню, ерунда какая-то.
– А молодой мужчина? Красивый такой мужчина в зеленом шарфе?
– Нет, молодой мужчина точно не снился! – Хозяйка кокетливо повела плечами. – Я женщина замужняя.
Паула тяжело вздохнула и стала помешивать ложечкой сахар, безразлично глядя, как кофе выплескивается из чашки.
– Если это так важно, я могу потом еще у мужа спросить, – сказала хозяйка, тронув ее за плечо. – Не думаю… но мало ли что, правда?
– Да-да, спросите, – заулыбалась Паула, – мало ли что… Это важно. Это очень-очень важно.
Утопленник
Если тетя Вера себе втемяшит чего в голову – всё! Ужас до чего упрямая.
Ну подумаешь, курили с Дзюбой под лестницей. Дзюба вообще с третьего класса курит.
Но тете Вере мои оправдания – до одного места. Она так и говорит:
– Мне, Костик, твои оправдания – до одного места! И к Дзюбам ты больше не пойдешь! Там вся семейка еще та!
А мне только скажи чего поперек, я сразу на своего конька подсаживаюсь. Упрусь рогом и буду спорить до посинения. Это от матери у меня.
– Я все равно пойду! – говорю. – Ты мне не мама, чтобы командовать!
– Ага! – Тетя Вера упирает руки в бока. – Как денег в кино, так тетя Вера хорошая! И как стекла бить, так «только маме не говори»! Ах сучонок ты неблагодарный!
Только я собрался выдать ответную тираду, как хлопнула входная дверь и мать начала кричать еще из коридора:
– Верунь, слышь? Утопленник там у нас! Айда скорее! Костя, слышь? Настоящий утопленник! Под мостом нашли.
– Под каким? Где? – забеспокоилась тетя Вера, торопливо снимая фартук.
Надо сказать, что у нас в городке только один мост через речку. Козий. Его и мостом-то не назовешь. Да и речка – так, ручеек. Непонятно, как там утопнуть можно.
Мы бежали вниз по улице мимо рынка. Я жалел, что не заскочил по пути к Дзюбе, ему бы тоже понравилось.
– Дите, что ли, прости господи? – спрашивала тетя Вера, запыхавшись.
– Почем я знаю! – отвечала мать, заправляя под косынку выбившиеся волосы. – Мне Степановна сказала. Выспрашивать-то некогда было. Увезут – и не увидим.
– Давайте быстрее! – заволновался я и припустил шагу.
– Мы и так быстрее себя уж! – Тетя Вера споткнулась и выругалась.
– Хорошо тем, у кого есть Эйфелева башня! – размышлял я вслух. – Или Ниагарский водопад! Там самоубийц можно чуть ли не каждый день смотреть.
– Вот я и говорю – учись, сынок! Кто умный больно, тот может в большой город уехать и жизнь свою устроить по-человечески! А тут что? Скукота дремучая…
Толпу было видно еще издали. Баб было больше. Несколько мужиков стояли чуть в сторонке и курили.
– Увезли уже? – спросила тетя Вера, пробегая мимо них.
– Как раз забирают.
Мы с мамой, активно толкаясь локтями, пробрались поближе к центру. Там двое санитаров укладывали утопленника на носилки. Из-под простыни торчали только ноги в белых кроссовках. Участковый изображал активную деятельность, махал руками и кричал, чтобы никто слишком близко не подходил.
Рядом стоял красный «жигуль», и два милиционера из райцентра что-то писали в бумагах прямо на капоте.
– А что? Простынь-то скинут? – спросила мама.
– Дождешься у них! – со знанием дела ответила стоящая рядом женщина.
– Хорошо, что вообще успели! – подхватила тетя Вера. – А кто там? Мужик вроде?
– Мужик, – подтвердила женщина.
– Бедная-бедная жена! – вдруг захлюпала носом мать и стала ныть нараспев. – Небось и не знает жена-то! Ждет небось ненаглядного своего домой! А он тут… Неживой уж!
– Ждет, ага! – сказал кто-то сзади. – Она ему, говорят, рога наставила и в столицу с хахалем подалась. Вот мужик и не стерпел…
– Ах, сучка! – немедленно возмутилась мать. – Да патлы бы ей все повыдергать! И хахалю ейному! Да я бы их…
– Обоих в мешок – и в речку! – строго сказала тетя Вера. – Утопленник-то молодой был? Красивый, а?
– Кому что нравится, – ответила женщина рядом. – Я почти первая пришла, видела. Морда опухшая, страшная… Мертвяк, он и есть мертвяк.
Расходились все нехотя. Многие остались обсудить версии случившегося.
Кто-то говорил, что мужик по пьяни свалился в канаву, кто-то предполагал убийство, кто-то роковую случайность.
Бабы настаивали на версии про несчастную любовь.
К пивному ларьку выстроилась очередь. У мужиков был повод.
– Верунь, а ты б хотела, чтобы твой вот так… из-за любви к тебе? – спросила мать.
– Кабы Петька, то пущай, – сказала мечтательно тетя Вера. – А если Василий, то нет. По Василию я бы сильно убивалась.
– И я бы не хотела. Как представлю себе утопленника в гробу! Синий весь, раздутый, стылый… брр! Как же ж его целовать-то?..
– Ой, я тебя умоляю! Василий иной раз со смены придет, рожу водкой зальет, аж глаз не видно! И синий, ага, еле языком ворочает. А то ты не видела! – Тетя Вера толкает маму в бок и смеется. – А целую же ж! Ой как целую!
– Потому что любовь! – соглашается мама. – Кстати, а Костик-то мой где, Верунь? Остался, что ль?
Мы с Дзюбой сидим во дворе под лестницей и курим на двоих папиросу, украденную у старшего Дзюбы.
– Эх, жалко, что не я нашел! Я ж сегодня утром там с батей проходил, как раз под мостом! Эх…
– А то можно подумать, ты б не испугался?
– Я?! – Дзюба неподдельно возмущается, и у него краснеют уши и шея. – Да я, если хочешь знать, с батей вместе свинью колол!
– Сравнил! То свинья, а то человечий мертвяк!
Мы по очереди затянулись папиросой.
– Я бы в следователи работать пошел, – сказал Дзюба. – Они на все криминальные дела выезжают.
– Ну и дурак! – сказал я. – Лучше уехать во Францию и жить возле Эйфелевой башни.
– Ну, это по-любому лучше, – согласился Дзюба.
Из-за угла показалась кудрявая голова Дзюбиной младшей сестры Люськи.
Я быстро спрятал папиросу за спину, но было поздно.
– Ага! – сказала Люська. – Кому-то сейчас будет!
Дзюба подался вперед и погрозил ей кулаком.
– Люська, мороженого хочешь? – спросил я. – Мы тебе мороженое, а ты никому не скажешь.
– Пять! – сказала Люська. – Пять морожен!
Мы с Дзюбой вывернули карманы и стали подсчитывать мелочь.
Мимо пронесся красный «жигуль» с милиционерами из райцентра. Мы смотрели ему вслед, пока не улеглась пыль на дороге.
– И трубочку с кремом! – подумав, добавила Люська.
Сказы и были
Он здоровенный такой был! Одной ногой на площади стоял, а другой – почти у самого леса, за станцией. Когда не шевелился, никто даже внимания не обращал. Кому охота ходить с задранной головой? А он деликатный такой, по ночам только передвигался, чтобы не пугать никого, хотя при его-то росте…
Имя у него еще такое было… тяжелое. Ну, неподъемное такое – тонн пять, пожалуй, если не больше. Никто не осмеливался. А он еще скромный очень, не навязывался особо, да и вообще старался не шуметь. Наверху тишина такая, красота, прямо летать охота, что при его размерах…
Шнурок, бывало, на ботинке развяжется, а он стоит, ждет. А ну как кого испугает ненароком, если ручищами своими шевелить начнет? А внизу уже собралось всех полно – снуют туда-сюда, дорогу освобождают, в свистки свистят. А ему неудобно прямо, готов сквозь землю провалиться. Пробовал даже босиком, но как-то оно…
Питался облаками. Очень удобно. Главное, пища не тяжелая, а наоборот. Если день солнечный, на небе ни облачка, значит, очень голодный был. А если все тучами затянуто, значит, хандрит, аппетита нет, значит, дождь. Тогда под ним все собираются, сухо потому что, и все расстояние от площади до станции…
Бывало, как затоскует, как надумает всякого – сядет на корточки и плачет. Только это очень редко. В последний раз целое небольшое море наплакал. Теперь там курорт и пляжи. Оно, конечно, веселее, но глаза сильно устают. А отвлечься как? Они же там, внизу, через одного плавать не умеют. А раз сам все заварил, значит…
Он поначалу думал, если много-много облаков съесть, внутри должна такая легкость и летучесть образоваться, что вопрос с перемещениями можно будет как-то иначе решить. Он даже спал с открытым ртом. Но самолеты все время язык царапали, поэтому приходилось пригибаться каждый раз, когда…
Родилась Аксинья под осиной на опушке.
Мать положила ее в авоську, подвесила на сук да и сгинула.
Кричала Аксинья так громко, что онемела. Кормили Аксинью белки да куницы, поили птицы да дожди.
Подросла Аксинья, обломился сук, порвалась авоська.
Встала Аксинья, отряхнулась и пошла домой.
Шла Аксинья по Руси, заглядывала в окна, стучала в двери.
«Кто там?» – спрашивают.
Молчит Аксинья.
Постоит и дальше идет. А за ней молва тянется. Ходит, мол, Аксинья, детей пугает, стариков тревожит, дом себе ищет. Запирайте ставни, закрывайте двери, не пускайте в хату.
Кореньями питалась Аксинья, воровала яйца из гнезд, языком ягоды давила. Летом в ручьях купалась, зимой спала в медвежьих берлогах.
Поспит, выйдет на солнышко, отряхнется, да и снова домой идет.
Весь мир обошла Аксинья. Все, что можно, повидала. Вернулась к своей опушке.
Нет нигде у Аксиньи дома.
Нашла свою авоську да и повесилась на суку. А чего жить-то?
Лаптем копал Захар лунку.
Так ему Ильинична велела. Старуха хоть и выжила из ума вовсе, а деревенские каждому слову ее верили. Авторитет, не хухры-мухры!
Яблочные косточки Захар во рту держал, под языком. Пока от старухиного дома шел, держал, пока копал – тоже.
– Семя должно сродниться с тобой. Все о тебе узнать должно, – говорила Ильинична морщинистым беззубым ртом. – А как яблоко есть станешь, отвори свои мысли и сердце.
– Да как же я отворю, не умею я! – сокрушался Захар.
– Тогда молись, – отвечала старуха.
Захар съел яблоко, молясь. Вместе с кочерыжкой съел, как велено. А косточки – под язык. Прямо чувствовал, как они набухают там и оживают.
А потом выплюнул в лунку да босыми ногами притоптал.
И помолился еще, на всякий случай.
И землю перекрестил – для закрепления эффекта.
– На третий год деревце пересадишь, – учила Ильинична, – на пятый начнет плодоносить.
– Выходит, целых пять лет ждать? – возмущался Захар.
– Эка, скорый какой! – Ильинична сложила на коленках морщинистые руки. – Только на седьмой год яблоки родятся те самые – молодильные! Вот тогда и начнется новая твоя жизнь…
Захар сходил к колодцу, принес воды в ковше, полил не скупясь.
Шел домой светлый весь, радостный. Думал о том, что надо бы плетень завтра починить, а на будущей неделе ставни подкрасить.
А в голове уж картинка проявлялась, как цветет его яблонька, как обещает Захару новую, молодую жизнь, праведную да благую.
Пришел Захар домой, выпил чаю, лег в постель да и помер.
Свен Ланге жил отшельником на той окраине хутора, которая под самым лесом.
Его первая жена утонула в пруду спустя две недели после венчания.
А вторая жена бежала с молодым цыганом, оставив Свену малолетнюю дочь Зою, больного пса Хорве, неспокойную совесть и одинокую старость.
Свен Ланге изготовлял огородные пугала. И не было второго такого мастера на всю округу.
Зою забрали на воспитание дальние родственники.
Пес Хорве издох от тоски и старости.
Свен Ланге набивал головы пугал сеном, рисовал им лица и одевал в платья своих жен.
Его считали помешанным, но пугала исправно покупали и увозили в соседние селения.
Пугала Свена Ланге приносили счастье и удачу. Где во дворе стояло такое пугало, там урожай был богаче, дети здоровее, мужчины сильнее, а женщины радостней.
И только самому Свену от них не было никакого проку.
Свен Ланге отдал богу душу зимой, в самые лютые февральские холода.
В тот год выпало столько снега, что Зоя не смогла приехать проститься с отцом.
Но в каждом дворе стояло по одной скорбящей женщине. Их платья были присыпаны снегом, лица обращены к небу, а из глаз текли слезы. Текли и тут же замерзали. Поэтому никто этих слез не видел.
Да и не поверил бы.
Дьякон Пантелеймон был хромой с тех самых пор, как упал с лестницы.
Тогда он еще дьяконом не был. И звали его Йолаф.
А дело было так.
Нравилась Йолафу соседская дочка Кристя. И заманил он ее однажды на задний двор. Прижал к сараю и давай целовать да лапать. А Кристя, девка юркая, недолго думая взобралась по лестнице на крышу и знай себе смеется. Йолаф за ней. А перекладина возьми да и обломись.
Там и падать невысоко. Но видать, такое у Йолафа было счастье – напоролся он на железный дрын, и тот вошел ему в правое бедро, а вышел между ребер.
Случилось это в августе, как раз на праздник Пантелеймона-великомученика.
Мать Йолафа так потом и сказала, мол, Пантелеймон тебя спас, в иной день бы и не выжил.
Когда принял Йолаф крещение, так его и нарекли. А позже местный пресвитер рекомендовал его на службу епископу.
Пантелеймон был хорошим дьяконом. Следил, чтобы в церкви все было благообразно и по чину, много общался с прихожанами. По указанию епископа распоряжался церковными имуществами: раздавал милостыню, заботился о содержании вдов и сирот, распределял церковные пособия.
Любил ли он Кристю? Все время любил. Так любил, что когда через четыре года вышла она замуж за молодого кузнеца, подстерег ее вечером у каплицы да и зарубил лопатой.
Тогда подумали на немого Игната. Тот и раньше соседских собак вешал да детей пугал. Добиться от него признания не удалось, но и оправдаться у Игната не вышло.
А на вторую зиму Пантелеймон слег с туберкулезом да так и не оправился уже.
Новый дьякон, принимая хозяйство, нашел запрятанную в ризнице ту самую лопату, аккуратно завернутую в старый подрясник.