А потом Дашка как-то вдруг научилась говорить. Говорила она немного, всего 5 слов, но зато очень чисто, чуть растягивая букву «р». Мама утверждала, что Дашка говорит с французским акцентом. Вот какие слова знала Дашка: ириска, папироска, держи, кошмар и караул. Почему именно эти? А кто ее знает! Говорить Дашку никто не учил — сама выбрала.
Этими пятью словами Дашка еще больше «украсила» нашу жизнь. Утром мы просыпались от ее истошных воплей: «Кар-раул! Держи! Кар-раул!» — Вечером она ходила по столу на веранде и клянчила, наклоняя головку то в одну, то в другую сторону: «Ир-риска! Папир-роска!»
Когда к маме приходили гости, не было для Дашки большего удовольствия, чем незаметно пробраться в комнату и где-нибудь в середине разговора перебить кого-нибудь из гостей громким криком: «Кошмар-р!» — После этого Дашка сразу же оказывалась в центре внимания, топорщилась от удовольствия и раскланивалась.
Однажды рядом с нашим домом чинили линию электропередачи. Люди в толстенных резиновых перчатках залезали на столбы и что-то там отвинчивали, привинчивали, заменяли на новое. Крючья, с помощью которых они удерживались на столбах, назывались очень смешно — кошки. Дашка, сидя на проводах, с любопытством наблюдала за их работой.
Как-то раз, завтракая на веранде, я услышала дашкин «кошмар-р!» и еще чьи-то громкие крики. Я выбежала на крыльцо и увидела такое, что чуть не лопнула от смеха. Дашка прицепилась к заднему карману висящего на столбе монтера и деловито выбрасывала оттуда гайки, шурупы, мотки проволоки, монетки…
Монтер беспомощно размахивал рукой (вторая у него была занята) и кричал почему-то с дашкиным акцентом:
— Убер-рите сор-року! Убер-рите сор-року!
— Кошмар-р! Кар-раул! Дер-ржи! — вторила ему Дашка.
— Девочка, это твоя сорока?! — закричал монтер, заметив меня. — Убери ее немедленно! Р-работать мешает!
— Кар-раул! — крикнула Дашка и достала из кармана блестящий серебряный рубль.
— Дашка! Иди сюда! — позвала я и похлопала себя по плечу.
Но Дашке так понравился рубль, что она сама уже отцепилась от кармана монтера. Зажав в клюве добычу, она перелетела через дорогу и, петляя между деревьями, скрылась в лесу. Монтер проводил ее глазами и сказал:
— Безобр-разие!
— Дяденька! — сказала я. — Не сердитесь на Дашку! Она же птица. А рубль я вам отдам. У меня в копилке есть…
— Да причем тут рубль! — ответил монтер, немного подумал и улыбнулся.
Деревья уже начали желтеть, а по утрам на перилах крыльца появлялся иней. На нем можно было рисовать пальцем, только палец быстро замерзал.
Дашка стала какой-то дикой, неохотно подлетала на зов, а на плечо садилась теперь только ко мне. И ночевала не на веранде, как раньше, а на большой елке в саду.
Как-то раз утром я взглянула на елку и подумала, что еще не проснулась: на елке сидели две совершенно одинаковых Дашки.
— Даша! — позвала я.
Одна из сорок спустилась по елке вниз и приветственно закхекала. Я поняла, что это и есть моя Дашка.
— А это кто? — спросила я, показывая пальцем на вторую сороку.
— Кошмар-р! Ир-риска! — грустно сказала Дашка, а вторая сорока наверху сердито застрекотала. Наверное, запрещала Дашке говорить по-человечески.
Потом другая сорока взлетела и сделала круг над участком. Я заметила, что она все же крупнее Дашки. Дашка еще раз кашлянула и расправила крылья. Я подумала, что рассвело уже давно, и, значит, Дашка специально ждала, пока я встану, чтобы со мной попрощаться.
Вторая сорока уже почти скрылась за лесом, а Дашка все еще кружила над участком и прощально стрекотала. Потом вдруг сложила крылья, упала почти к самой земле, снова взмыла вверх и быстро-быстро полетела прочь.
— Ну что, — сказал мне Ванька на следующий день. — Смылась ваша Дашка? А я что говорил? Для чего ты ее спасала? Сколько ее ни корми…
— Ты, Ванька, конечно, глупый, — сказала я. — И поэтому ничего не понимаешь. Но я тебе объясню. Я спасала ее просто так, чтобы она жила. И она жила с нами, пока могла. Но люди, конечно, не сороки. Когда-то она родилась в лесу. А теперь ушла обратно в лес. И что же тут непонятного?
Про медведей
История первая
Все знают, что медведей в Ленинградской области мало. Многие думают, что их нет совсем. Однако они все-таки есть. По крайней мере были лет двадцать — двадцать пять назад.
Однажды мы с Лехой Оскольским и Витьком шли по весеннее-раскисшей дороге в Лужском районе. Теперь вся эта местность застроена садоводствами, а тогда там стояли красивые смешанные леса с не очень густым подлеском. Леха, как всегда, пытался обратить наше внимание на какие-то чахлые образцы флоры, попадающиеся на обочине, и довольно бодрые образцы фауны, плавающие по поверхности и в глубине луж. Целью нашей экспедиции была старая, давно не действующая узкоколейка. Зачем мы хотели ее найти — за давностью лет не могу припомнить.
Весело, как во всемирно известной детской песенке, покачивался солнечный круг на голубом небе. На раскисшей глине и рыжем мокром песке четко отпечатывались следы. Мне всегда нравилось их читать, еще с детства, в котором существенной частью были Фенимор Купер и его Чингачгук с Соколиным Глазом.
Вот прошел кто-то в огромных сапогах. Бежала собака. Иногда собачьи следы перекрывают человечьи, иногда — наоборот. Значит, человек и собака шли вместе, рядом. Очень возможно, что человек — охотник. Вот дорогу пересекает аккуратная, уже слегка размытая по краям следа стежка — это лисичка. Проследовала куда-то по своим делам, должно быть, ночью или утром. Будем надеяться, что с охотником она не встретится. Вот мышки-полевки — мелкие лапки с четко различимыми коготками, вот какая-то птица долго топталась на краю лужи — пила воду или пыталась поймать кого-то из водяной мелочи? Вот это, точно, сойка — бирюзовое, с крапинками перышко — красивое и изящное, как женское ювелирное украшение. Так… А это, позвольте, что?
— Леха, Витек — смотрите! — позвала я.
Парни тут же приблизились, наклонились, неравномерно близорукий Витек взглянул сильным глазом в сильное очко.
— О-о! — восторженно взвыл он. — Это же медведь!
— Действительно, очень похоже, — авторитетно подтвердил Леха.
Я опустилась на одно колено рядом с парнями, смотрела еще. Значит — медведь. Несомненно, задняя лапа. Толстая, глубоко вдавленная пятка, длиннющие когти. Поперечник следа сантиметров двадцать пять, то есть зверь вполне матерый. След совершенно свежий, не расплывшийся, под весенним солнцем еще не подсохли и не обсыпались края. Я только покачала головой…
С медведями мне доводилось встречаться в Зоопарке, но я сама с ними никогда не работала. Зоопарковские бурые Мишка и Машка были зверями огромными, умными, и чрезвычайно опасными. Мишка не дурак выпить бутылочку пива, Машка виртуозно клянчила сладости у посетителей…
— След совсем свежий! — радостно воскликнул Витек, видимо пришедший к тем же выводам, что и я. — Только что прошел!
— Смотрите, вот еще! Передняя лапа… опять задняя… смазано… — Леха прошел вперед и теперь склонялся и распрямлялся над дорогой. Вместе со своим станковым рюкзаком он был похож на оживший мультяшечный подъемный кран.
— Значит он по дороге шел! Прямо перед нами! Пошли скорей, может, догоним! — возбудился Витек.
— Не исключено, — подтвердил Леха. — Есть такая возможность.
И оба искателя приключений поддернули лямки рюкзаков и размашисто, во всю прыть поспешили вперед по дороге — 185 сантиметров Витек и за два метра Леха. Длина ног и шагов соответственная. Я, разумеется, сразу осталась позади.
— Мальчики! — осторожно окликнула я. — А зачем он вам нужен-то?
— Кто? — недоумевающе оглянулся Витек.
— Ну… медведь…
Витек посмотрел так, словно я сморозила жуткую глупость.
— В лесах Ленинградской области медведи — редкость. Они занесены в Красную книгу, — не оборачиваясь и все ускоряя шаг, сообщил Леха. Я поняла это так, что студенты в Ленинградской области встречаются гораздо чаще медведей и потому особой ценности не представляют. Студентом больше, студентом меньше…
Неслись рысью, то и дело оскальзываясь в колеи. Я промочила ноги. Витек уронил в лужу очки. Леха сиял глазами:
— Вот, вот только что… Может, за тем поворотом…
Я безнадежно отставала. В голове, как застрявшая пластинка, крутились два анекдота по теме.
Номер первый:
— Федь, а Федь, я медведя поймал!
— Так тащи его сюда!
— Так он меня не пускает!
Номер второй:
Медвежата в лесу пристают к медведю-отцу: Папа, покажи театр! Папа, покажи театр!
Медведь сначала отнекивается, сколько, мол, можно, потом соглашается, заходит в пещеру, выносит оттуда два черепа. Один череп в егерской фуражке, другой в тирольской охотничьей шляпе с пером. Медведь садится, надевает черепа на лапы и показывает медвежатам представление:
— А что, Степаныч, есть ли в этом лесу медведи?
— Да что ты, Петрович! Какие тут медведи!
Лес весной довольно прозрачен. Стволы берез на ярком дневном солнце отливают розовым цветом, осин — зеленым с бирюзой, сосен — лиловым и все они как будто слегка светятся собственным, а не отраженным светом. Эта ежегодная иллюминация длится всего около недели, когда уже сошел снег, но еще не тронулись в рост почки. В эти дни оживает древесина — сложнейшая и интереснейшая биологическая структура. Играющие в лужицах и бесчисленных бочажках блики создают причудливые световые миражи и напоминают об эльфах, танцующих между стволами…
Огромное темное утолщение на стволе высокой березы метрах в ста от дороги как будто слегка покачивалось в радужных волнах призрачного древесного света.
— Вон он! Вон он, Леха! На дерево залез! — крикнул Витек и, сбросив с плеч рюкзак, рванул напрямик в лес. Обычно более здравомыслящий, Оскольский поддался витьковскому порыву и побежал за ним. Станковый «Ермак» подскакивал на его спине и немилосердно лупил по заднице.