Не то вопрос, не то утверждение — сложно сказать по неопределённой учиховской интонации. В любом случае, Кисаме согласно кивнул — потребность в отдыхе после затяжной миссии в Облаке ощущалась отчётливо.
Город гражданских был серый, безликий, особенно тот окраинный район, куда пришли Акацуки в поисках более-менее приличной ночлежки. Такая отыскалась без труда — сказывался опыт, — и вскоре Кисаме уже поедал остывшее мясо в комнатушке на третьем этаже гостиницы, прямо под крышей: самая дешёвая и самая удобная в случае необходимости атаковать или убегать комната. Напарник куда-то смотался; что за дела у него были, Кисаме не знал, но разумно не спрашивал — важным правилом их сотрудничества было не задавать лишних вопросов.
Он ел холодное мясо, размочил в воде зачерствевший хлеб, с подозрением понюхал тамагояки и не стал рисковать — не хватало только перед миссией схватить проблемы с желудком. Потом, отставив грубые глиняные тарелки, притянул к себе бутылку саке и подпёр голову кулаком.
Пить в одиночестве — плохая примета. Не выпить за боевого товарища, чей путь завершён — ещё хуже.
Он так и сидел, глядя в пустоту за бутылкой. Вспоминая.
Какой переполох поднялся, когда Забуза перебил весь выпуск Академии. Кисаме тогда уже был генином, но хорошо помнил, как все одногодки шептались о мальце, справившемся с толпой ребят старше его; не просто справившемся — жестоко убившем. Первое явление Демона, чтоб его.
Как несколько лет спустя их свела миссия: оба стали к тому моменту чунинами, но Кисаме назначили капитаном. Забуза тогда смотрел на него почти зло, но оценивающе — хотел понять, кого это руководство решило поставить над ним, за кем уже прочно закрепилось прозвище Демон Кровавого Тумана. Бидзю без хвоста поставили, хех.
«Вообще, мы могли бы и пришить друг друга — просто так, чтобы выяснить, кто сильнее, — подумал Кисаме с тихим хмыканьем. — Но вместо этого как-то поладили».
Как — загадка. Наверное, из-за того, что были похожи: сироты без друзей и привязанностей, с единственной целью-умением в жизни: убивать. С талантом рвать глотки, не задавая вопросов — это вообще полезный навык, рот не разевать, а в Киригакуре Четвёртого Мизукаге — особенно. Там лишь молчание и абсолютная преданность могли спасти от чисток, особенно тех, у кого улучшенный геном или, не приведи Ками, член семьи, замеченный в выказывании неодобрения Мизукаге…
Они были в этом хороши, отчасти потому что старались не задумываться о том, что делают. Приказ есть приказ, цель не важна, ведь если она поставлена — значит, это нужно Кири, нужно Мизукаге-саме, а его решения не обсуждаются. Простая цепочка, которую так легко удержать в голове… Которой со временем становится мало.
Когда пытаешься разобраться, становится сложно, а их учили максимально всё упрощать. Есть человек-проблема — движение клинка — нет человека, как и проблемы. Идеальная схема, и вовсе незачем ей обрастать вопросами. Самое худшее — начинать задаваться вопросами.
Почему они? За что? С какой целью?..
Какая разница?
Кисаме лишь спустя десяток лет с мечом в руках открыл, что разница есть, причём существенная. Неожиданное открытие, всё в корне меняющее; и мир начинает выглядеть иначе, и делать дело, для которого существуешь, сложнее.
— Но кой же чёрт меня дёрнул?.. — Кисаме вздохнул, понимая, что нераспечатанная бутылка ему не ответит. Открывать её пока ещё не казалось ему безальтернативной необходимостью, но грань уже стала ближе.
Что он сделал однозначно зря, так это поделился собственными подрывными мыслями с единственным товарищем, которому доверял, — Забузой. Тот тогда только передёрнул плечами и сказал, что никогда не задумывался о подобном… Может, и в самом деле не задумывался? Но в таком случае на нём, Кисаме, ответственность за то, что Забуза потом учудил — за ту попытку гражданского переворота. Как-то глупо тогда с ним получилось — на что, в самом деле, рассчитывал Забуза, собрав вокруг себя жалкую горстку шиноби и напав практически в лоб?.. Он сам, Кисаме, в то время уже познакомился поближе, так сказать, с Мизукаге и его тайной в лице одного шаринганистого манипулятора и был приглашён в Акацуки — но всё равно следил за тем, что происходило в Кири. Просто интересно было, к чему придёт эта прогнившая насквозь деревенька.
Мей надо отдать должное, она отлично всё провернула, а вот Забуза откровенно сплоховал — не хватило ему интриганской чуйки и хитрости Теруми. Он был обречён с самого начала, но поздно это понял… Ну, хоть свалить успел из Кири до того, как его настигла карающая длань Ягуры, и то ладно. Прожил ещё несколько лет, вон, даже мальчонку какого-то успел воспитать…
В конечном ведь итоге что имеет значение? Только жизнь: сегодня, здесь и сейчас, ведь завтра — сомнительно, что наступит, а что в нём приключится, в этом призрачном «завтра» — ещё менее понятно. Определённа лишь надежда: однажды будет лучше. Учиха в маске это обещал, провозгласил целью — и Кисаме хочет верить, что её достижение возможно. Ведь за что-то же столько народа полегло…
— Кисаме?
Он лениво повёл плечом, но не повернулся. Напарник обошёл стол и встал перед ним, непонимающе-настороженно хмурящий брови.
— Что происходит?
— У меня старый боевой товарищ умер, — откликнулся Кисаме, поднимая голову и разминая пальцы. — Помянуть бы. А одному как-то… — он неопределённо махнул рукой.
Ещё несколько секунд Итачи внимательно смотрел ему в глаза, а затем молча опустился на татами напротив.
— Момочи Забуза?
— Ага, — Кисаме притянул к себе и открыл саке, разлил по рюмкам; на всякий случай понюхал, памятуя подозрения, которые вызвала еда. Пёс его знает, что за бормотуху могли ушлые местные подсунуть; но кажется, всё нормально. Он поднял отёко. — За Забузу.
Итачи отсалютовал молча, выпил, дёрнул губой и тут же отставил от себя рюмку. Не обращая внимания на это, Кисаме налил им ещё по одной — когда ещё появится повод устроить взаимодействие алкоголя и Учихи?
Ещё пара глотков, стук отёко по столу — у Кисаме выходит сильнее, у Итачи едва слышный, — плеск жидкости, вновь наполняющей рюмки.
Напарник — удивительный человек: тишина рядом с ним никогда не гнетёт, становится какой-то спокойной, комфортной. И Кисаме порой, вот сейчас, например, позволяет себе поддаться этому ощущению; если поблизости объявятся враги, Самехада их засечёт, хотя вряд ли оинины сунутся в этот унылый городок — тем более такие, с кем Кисаме не смог бы без труда справиться. Всё же в том, чтобы быть демоном, есть свои преимущества. А потому Кисаме сел свободнее, перестал прислушиваться так внимательно к передвижениям в коридоре, опрокинул в себя ещё одну рюмку — постепенно расслаблялся. Вдруг напала охота поговорить.
— Сколько мы с ним? — вопросил он пустоту. — Ну, года четыре так точно в одном отряде отработали, а может и больше, не считал никогда. И ещё до того с дюжину раз пересекались на миссиях. По меркам Кири это ничего себе отрезок времени, между прочим… — Кисаме перевёл взгляд на напарника; тот ничего не говорил и смотрел на него, не мигая. — Итачи-сан, а сможете сделать вид, будто вам не всё равно?
Итачи подумал мгновение и придал лицу заинтересованное выражение. Реалистично, чёрт.
— Спасибо, — Кисаме ухмыльнулся.
Пожалуй, вот именно из таких мелочей и состоит успешное напарничество: он не спрашивает, где Итачи пропадал и почему вернулся такой озабоченный, Итачи делает вид, что ему интересно слушать про человека, с которым Кисаме работал в те годы, когда сам Учиха был примерным генином и бодро ловил по помойкам кошек — или чем там в Конохе мелких занимают? Ты мне — я тебе, и клинки отложены в сторону, и нет ощущения, что стоит ожидать подвоха от того, кто сидит рядом. Редко подобное встретишь; особенно если ты и твой собеседник — нукенины с такими списками устранённых врагов за плечами, что на три Книги Бинго хватит.
— Итачи-сан?
— Да? — две рюмки саке оказали на Учиху влияние: он уже начал «плыть» и явно понимал это, потому что от третьей рюмки отказался весьма настойчивым качанием головой. Даже удивительно, как быстро его пронимает.
— А у вас был близкий товарищ, который погиб? — «близкий товарищ», хех… Хотя, могут ли такие, как они, использовать понятие «друг»?
Плечи Итачи напряглись, он прищурился — решает сейчас, не перешёл ли напарник черту дозволенного, негласно установленную между ними. И Кисаме решил его не напрягать, всем своим видом показал, что на ответе вовсе не настаивает; он потянулся к бутылке, когда раздалось короткое:
— Был.
Кисаме застыл с протянутой рукой. Медленно опустил её, посмотрел на напарника — а тот отвернулся, слегка наклонил набок голову, и в его глазах, обычно подёрнутых дымкой отрешённости, плескались воспоминания.
— Порой мне кажется, — произнёс Итачи негромко, с застарелым фатализмом в голосе, — что таким, как мы с тобой, от жизни остаются лишь воспоминания о тех временах, когда мы ещё не переступили черту.
Он не врал и не притворялся, просто озвучил то, о чём думал. Решил приоткрыть свои мысли — неожиданно. И всё же…
— Вот не соглашусь с вами, Итачи-сан, — проговорил Кисаме, серьёзно посмотрев на напарника. — Жизнь теряет смысл, если думать так. А ведь кроме жизни у нас как раз и нет ничего.
Итачи вздрогнул — не ожидал; слегка повернул голову, взглянул из-под ресниц взглядом куда более привычным, чем тот потерянный: внимательным. Обычно Кисаме соглашался с озвучиваемыми им мыслями, но в этот раз не собирался — смотрел на напарника упрямо, едва ли не с вызовом. И Итачи тихо вздохнул — не в настроении был спорить.
— Каждый останется при своём мнении, Кисаме.
— Это да, — кивнул Кисаме, вновь наполняя рюмки; он уважал мнение напарника и не хотел разводить дискуссию, которая всё равно бы ни к чему не привела — Учиха упёрт и редко сходит с однажды занятых позиций по глобальным вопросам. — Но за то, что мы ещё живы, хоть выпьете?
— Я не считаю это большим достижением.