Выражая переполнявший его восторг, Макс выругался матом. Каким еще образом можно столь экспрессивно продемонстрировать зло или радость?
Сел в кабину, включил скорость и съехал с ящика. Теперь железо уже не преграждало ему доступ к богатству.
Не нагибаясь, Макс откинул ногой крышку.
Ящик был полон денег.
Новенькие желтые сотенные и синие полусотенные купюры, толстые пачки, которых накрест обтягивали банковские бандерольки, заполняли железную коробку по самую крышку.
— Капуста! Бабки! Тити-мити!
Думаете, эти слова — пренебрежительнофамильярные, небрежные и уничижительные — содержат в себе хоть какую-то долю правды о чувствах, которые испытывает человек, глядя на бумажки, будь это «деревянные» рубли или благородные «зеленые» доллары? Как бы не так!
Больше всех лицемерят те, кто демонстрируют собственное пренебрежение к деньгам в словах и разговорах.
Все эти слова о «капусте» лишь маска, позволяющая спрятать от чужих взглядов внутренний трепет и алчность, собственную готовность из-за денег убить отца, зарезать мать, продать друга.
— Ни хренасеньки! — довольно охнул Чикин. От радости он заговорил сам с собой и вынес себе благодарность: — Ты, Макс, крутой мужик. Я тебя люблю. С такими бабками нам жить. Да, жить!
Он стал лихорадочно выгребать тугие пачки из ящика и перекладывал их в вещевой армейский мешок, который нашел на панели заднего стекла автомобиля.
К его удивлению, пачек оказалось не так уж много, как о том можно было судить по весу ящика. Зато на дне хранилища лежали три тяжеленные мешочка с денежной звонкой мелочью.
Макс недовольно выругался, но монетами не пренебрег и положил их в мешок вместе с банкнотами.
Покончив с добычей, Макс ощутил полнейший упадок сил, такой, словно из него выпустили воздух. Он безвольно сел на землю, привалился спиной к стволу древней лиственницы, положил рядом с собой мешок с добычей, на колени — автомат и прикрыл глаза. Но, несмотря на изнеможение и на то, что нервное напряжение, которое он до того испытывал, теперь ослабело, заснуть он не мог. Хотя сказать, что он бодрствовал, тоже нельзя. То и дело его глаза закрывались сами собой, и тут же Макс впадал в состояние бреда. Ему чудилось, что его засасывает болото, топкое, вонючее. Он дергал руками, открывал рот, стараясь вдохнуть побольше воздуха, вдыхал и просыпался. Несколько минут обалдело глядел по сторонам, плохо понимая, где он и как тут оказался. Потом приходил в себя, успокаивался и снова закрывал глаза. И тут же чувствовал, что лезет в гору по глубокому сыпучему песку. Он делал шаг вперед, а сыпучая масса тащила его назад. Он ложился на живот, отталкивался ногами, помогал себе руками, но укротить течение песка не удавалось. Колючие песчинки попадали в рот, забивали ноздри, и он опять начинал задыхаться. Глубокий судорожный вдох со стоном возвращал его в реальный мир, который он снова не мог воспринять нормально и объяснить себе, куда исчез сыпучий песок и почему он сидит под деревом.
К рассвету Макс чувствовал себя окончательно разбитым, растерзанным, разобранным на составные части, собрать которые вместе и заставить целое двигаться можно было только огромным усилием воли.
Макс встал, потер лицо ладонями, растер шею, чтобы разогнать кровь. Потом подумал и решил, что перед тем как отправиться в путь, следует хорошо подкрепиться. Время для этого было. Как считал Макс, он имел фору по меньшей мере в пять часов. Ночью начинать поиск вряд ли кто станет. Порядки в гарнизоне солдат знал хорошо.
Выкатив из мешка банку тушенки и достав из кармана куртки пайку черного хлеба, которую сунул туда, уходя на пост, Макс все это умял быстро и с аппетитом. По беспечности горожанина бросил банку на землю и пинком загнал ее в кусты. Потом закинул за плечи лямки вещевого мешка и двинулся в путь.
К вечеру он ушел из мест, более или менее обжитых населением Синегорска, которое забиралось сюда в поисках лесных даров, в основном за кедровыми шишками, и углубился в дремучий девственный лес, где трудно найти следы человека.
Деревья в этой части тайги жили, старели и умирали стоя. Стволы сосен, лиственниц, кедров покрывали сизые наросты лишайников, с ветвей как бороды стариков свисали то ли стебли, то ли корни растений-паразитов. С умерших деревьев сперва сползала кора, обнажая стволы, изъеденные червями-древоточцами. Потом мертвые и основательно подгнившие гиганты пытались упасть и улечься на землю, но это не всегда им удавалось. Падая, стволы повисали на живых сородичах и ждали, когда время и тлен помогут им разломиться на части, рухнуть и окончательно превратиться в рыжую труху и пыль.
Сумерки быстро сгущались, и пришло время искать место для ночлега.
Имя и фамилия — это фирменная марка человека. Она может его возвысить, а может унизить, сделать предметом постоянных насмешек.
Капитан Лев попал в категорию людей, обреченных постоянно выслушивать шуточки в свой адрес благодаря остроумию папаши, который нарек первенца Львом.
Сочетание имени и фамилии — Лев Лев постоянно ставило офицера в дурацкое положение и обрекало его на выслушивание разного рода подначек. Младшие и равные по званию в своем остроумии упражнялись чаще всего за глаза, потому что Лев был мужчиной крупным и сильным. Он одно время занимался самбо и мог дать урок обидчику, не ломая ему ребер или носа. А вот с начальниками дело обстояло сложнее. Начальник в армии — священная корова, которая может бодать других сколько угодно, а ей самой стегануть хворостиной по боку никто не имеет права.
Принцип «я начальник — ты дурак, а дураки должны молчать» — это основополагающее правило дисциплины. Отступишь от него — впадешь во грех, которому нет искупления. В военных уставах противодействие командиру именуется нарушением субординации, а в уголовном кодексе названо «нарушением уставных правил взаимоотношений».
Замкомбрига полковник Оборванцев (тоже фамилия, верно? А попробуй над ней пошути) любил поддразнить капитана и с серьезным видом называл его «наш тигр Лев». Комбриг полковник Зотов всегда был подчеркнуто вежлив со всеми, но ни разу не пропустил случая сострить: «Дежурный, двух Львов срочно ко мне».
Так вот и в этот раз, хотя обстоятельства не располагали к шуткам, Зотов приказал:
— Двух Львов ко мне. И быстро!
Капитан Лев Лев в бригаде был военным дознавателем, которому поручалось расследование правонарушений до того, как командир примет решение передавать дело в прокуратуру или обойтись взысканием в объеме прав, предоставлявшихся ему уставом.
Лев до армии окончил два курса юридического факультета и достаточно хорошо знал процессуальные тонкости следствия. Он попал в бригаду после того, как расформировали отдельный батальон МВД специального назначения. А расформировали его по вине того же Льва. Не служилось ему в большом городе, не жилось в хорошей двухкомнатной квартире с женой и дочкой, захотелось залететь в глухомань, получить комнатенку в офицерском общежитии и трубить ротным, не видя перспектив на продвижение и не получая месяцами зарплату.
А кто виноват? Все его большевистская принципиальность и житейская дурость. Ведь только дурак не понимает собственной выгоды, хотя понять не трудно: что-то не так, а ты это увидел, ну и хрен с ним, пусть проистекает все своими путями, знай себе, помалкивай в тряпочку, не вставай на дыбы. А Лев встал в позу. Забыл, должно быть, что он не царь зверей и живет не в Танзании в национальном парке Серенгети, а в цивилизованном государстве, под живительной сенью Российской конституции, прикрытый крыльями орла.
Отдельный специальный батальон, в котором служил Лев, по замыслу тех, кто его формировал, стоял в областном городе и должен был усиливать милицию в случаях возникновения каких-либо народных беспорядков. Поскольку оснований опасаться их у властей было не так уж мало, а сами беспорядки все же не возникали, командир батальона подполковник Нежинский и его заместитель по тылу майор Гаврилюк стали наряжать своих подчиненных внаем частным структурам. Солдаты строили коттеджи быстро обогатившимся предпринимателям, копали огороды дачникам, вкалывали на погрузке-разгрузке вагонов по заказам открытых и закрытых акционерных обществ. Деньги, которые платили за работу, после пропорциональной дележки, естественно, в свой карман клали начальники батальона.
Лев — обычный сентиментальный дурак — с таким положением не смирился. Он считал, что солдат — имущество казенное и, кто бы то ни был, наживаться на нем не имеет права. Лев написал рапорт, поперся с ним в прокуратуру. Может быть, начальству все удалось бы смикшировать и спустить дело на тормозах, но в то самое время окружную прокуратуру проверяла прокуратура московская. Безобразия всплыли, и дело пошло, закрутилось.
Правда, кто-то из своих, прокурорских, успел вовремя настучать о возникшей опасности командующему округа внутренних войск. Тот всполошился: подполковник Межинский был его близким родственником. Скандальный батальон по-быстрому расформировали, но было поздно.
Прокурорская проверка уже выяснила, что в батальоне ко всему по-крупному воровали. Со склада боеприпасов исчезли два цинковых ящика с патронами, ящик светошумовых гранат, упаковка баллончиков со слезоточивым газом. Потом был ограблен склад вещевого имущества, который с двух сторон бдительно охраняли часовые. И все равно, несмотря на серьезные признаки приближения бури, на то, что гром гремел, дождь не пролился, а немногие капли, которые все же упали на землю, тихо ушли в песок.
Зато капитан Лев залетел в дальний глухой гарнизон с большими шансами не выбраться из него до конца службы. Здесь помимо основной должности он получил дополнительную обязанность и был назначен дознавателем.
Комбриг полковник Зотов понимал, что при самом стремительном развитии событий штатный следователь из военной прокуратуры может появиться в гарнизоне не раньше чем через сутки, и потому решил, что будет полезно, если первые следственные действия — осмотр места происшествия, сбор и закрепление вещественных доказательств произведет дознаватель. Тем более что он имел на это право.