«Милая моя, как я счастлив, что вы вспоминаете обо мне так, я тоже помню вашу руку в своей, она, по-моему, слегка дрожала, вы нервничали в страхе, что я могу осудить вас и отвернуться с презрением. Ваше признание, что наша дружба, наша переписка много значат для вас, сделали меня счастливым. С тех пор, как я увидел вас в вагоне «Норд-Экспресса», я неизменно думаю о вас с нежностью. Ваше личико под разными шляпками в модном магазине стоит перед моими глазами. Я бы многое хотел сказать вам, но сделаю это при нашей встрече. А теперь я расскажу вам, по вашей просьбе, о своей жизни, хотя никакого интереса она, по-моему, не представляет. Я уже писал вам, что воспитывался у бабушки и лучшим другом детства была у меня моя сестра Аня. Она старше меня на четыре года, но, что удивительно, между нами было всегда такое понимание и близость, что мы не чувствовали этой разницы. Аня все мне рассказывала и я с детства представлял себе чувства и проблемы молодой девушки. Она советовалась со мной обо всем. Я знал все ее увлечения, всех молодых людей, что ухаживали за ней, потом она делилась со мной переживаниями первой любви, первыми разочарованиями. Это многое дало мне. Я теперь понимаю женщину и знаю, что может принести ей нравственные страдания. О моем первом увлечении я вам уже рассказал. Следующее было серьезнее и окончилось трагично для меня. Я познакомился с одной дамой, родственницей студенческого товарища. Мы приехали к нему в имение на каникулах и собирались заняться подготовкой к работе, которую должны были сделать вдвоем на следующий учебный год. Имение находилось на берегу Оредежа недалеко от Белогорки. В округе было много молодежи и мы, забыв о занятиях, весело проводили время. Когда появилась эта дама, совсем еще молодая, лет двадцати пяти, я, полюбовавшись ее милым личиком, перестал обращать внимание, так как знал, что она замужем. Но вскоре с изумлением заметил, что она сама проявляет ко мне интерес. Вы можете представить, что жизнь на даче несет в себе особую прелесть вольной жизни, и можно найти множество способов встречаться как бы случайно и совершенно свободно, без назойливых посторонних глаз. Моя прелестная дама устроила все так ловко (это я только потом уже понял), что мы все время встречались в самых романтических обстоятельствах. Наши беседы обо всем доставляли мне огромное удовольствие, она была чрезвычайно умна и не скрывала этого. Не прошло и недели, как я был влюблен. Наши свидания приносили мне невероятное счастье, потому что я видел, что моя любовь находит такой же отклик у нее. О, она умела любить самозабвенно. То, что она делала для меня, стараясь доставить такой же восторг, который испытывала сама в моих объятьях, совершенно уверило меня в том, что она подлинно любит меня. Несколько раз я заговаривал с ней о том, что надо решить вопрос с ее мужем, развестись с ним или просто расстаться. Я был согласен на все: жениться на ней, быть ее любовником, если будут препятствия к ее разводу, но я не хотел расставаться с ней и предоставлял ей право выбрать приемлемый вариант. Она же все время твердила, что не может уйти от мужа по каким-то непонятным причинам и предлагала продолжать встречаться и дальше, соблюдая некоторую осторожность. Вернувшись в город, мы продолжали встречаться иногда, но это стало приобретать вид пошлого адюльтера. Я несколько раз встречал ее с мужем, очень симпатичным господином, и ее старания показать всем и ему в первую очередь, что она его обожает и примерная жена, бросая при этом на меня игривые взгляды, обещающие новые утехи при свидании, сначала не шокировали меня, я слишком любил ее и не замечал ее непоследовательности. Глаза раскрыл мне мой товарищ, который рассказал о ее многочисленных любовниках, с которыми она вела себя так ловко, что все верили в ее исключительную любовь, при том она вертела своим мужем, как хотела. Я не верил, что это может касаться меня, но решил поговорить с ней определенно, поставив условие, при котором, если она меня любит, должна доказать это. Она расхохоталась мне в лицо. Я долго еще любил ее, хоть порвал все отношения. Трудно забыть такую любовь, что мы пережили с ней летом. Я и сейчас верю, что это было пусть мимолетное, но подлинное чувство. Такое сыграть невозможно. Эта женщина, по-видимому, мгновенно воспламенялась любовью и искренне любила какое-то время, но долго не была способна выдержать такой силы чувств, ей требовалось передохнуть или отвлечься на другого, к которому она будет так же пылать страстью. Это чисто внешняя канва событий, что творилось в моем сердце, вы можете представить. Уже успокоившись немного после пережитого разочарования, я много думал о том, может ли человек любить несколько раз так же сильно и искренно, настоящей любовью, или любовь только одна в жизни. Хотелось бы думать, что любовь исключительна, но я знаю, что любовь, случается, проходит и тогда дай Бог, чтобы пришла когда-нибудь новая, не менее чудесная.»
Лидии было очень интересно узнавать такие подробности о жизни Андрея. Когда она читала о его любви, она вдруг представила, что это она на романтическом свидании с ним, на месте этой дамы, к которой инстинктивно почувствовала неприязнь. Все происходит на берегу, мерно шумят волны, лунная дорожка сверкает на поверхности воды, он берет ее на руки и начинает целовать… Кровь прилила к ее щекам и дыхание участилось. Ах, какое это было блаженство, чувствовать его руки и губы на своем теле. Лидия задумалась, что бы она могла сделать, чтобы выразить свою любовь, как он писал о «той», и в недоумении замерла. Она не знала этого. Она сообразила, что даже всю сцену она представила точно такой, какая произошла с ней в Монте-Карло. Ничего больше она не знала об этом. Она покраснела оттого, что дала так разыграться воображению и что именно с Андреем в мыслях вела себя так несдержанно. Но мне ведь хочется, чтобы это было с Андреем — призналась вдруг она сама себе и покраснела еще больше.
В театре Лидия продолжала работать до изнеможения. Занята она теперь была почти во всех спектаклях и танцевала ответственные партии. Фокин часто просил ее помочь в его экспериментах. Бывало, что они с Мишелем часами танцевали его фантазии, которые иногда становились чудными фрагментами новых балетов, а порой так и оставались мимолетными фантазиями. Фокин очень любил работать с Лидией и говорил, что теперь, когда Анна Павлова перебралась окончательно за границу, только Лидия может заменить ее в лирических ролях, требующих кроме блестящей техники, всю душу и талант. Лидия тайком пробовала танцевать Лебедя и однажды решилась показать Фокину, что у нее получилось. Посмотрев, Фокин долго молчал, а потом сказал очень резко:
— Это все ерунда. Я поставил совсем не так!
На другой день он разыскал Лидию после репетиции и, взяв за руку и встряхивая ее, сказал так же резко и недовольным голосом:
— Вы танцуете совсем не так, но это не ерунда! Я должен извиниться. Это очень интересно — вы сопротивляетесь смерти до самого конца. Почему?
— Потому, что я получила смертельную рану, но мне не хочется умирать.
— Почему? — опять спросил он, но уже мягче.
— Потому что я хочу любить. Наверное, я влюблена?
— Лебединая песня? Да, пожалуй… Хорошо, давайте поработаем.
Лидия не думала, что Фокин считает ее лучшей танцовщицей. Она не была еще даже балериной и танцевала пока вторые роли. Непревзойденная Карсавина была на недосягаемой высоте и все знали, что Фокин не признавал ее только потому, что трижды сватался к красавице Карсавиной и теперь не мог простить категорического тройного отказа. Даже женившись на Вере Антоновой, Фокин все еще переживал это и демонстрировал свое пренебрежение к таланту Карсавиной. Но все же Лидии льстило, что Фокин часто занимает ее в своих балетах. За зиму они отработали весь репертуар Анны Павловой для Дягилевской труппы и вообще Лидия могла теперь заменить любую танцовщицу в любом балете Фокина, кроме Иды Рубинштейн, ее заменить никто не мог.
У театра после спектакля Лидию часто теперь поджидал Сергей Ильич Гурский, который сдержал слово и пришел к ней сразу по приезде из Монте-Карло. Он был очень обаятелен, дарил цветы и конфеты, провожал домой, приглашал иногда покататься на Острова. Лидия не была кокеткой, потому ей не доставлял удовольствия сам факт, что у нее появился серьезный поклонник, но сам Гурский ей нравился. Когда он узнал, что Лидия любит читать, он стал приносить ей новые книги. Они много говорили о Достоевском, споря, потому что Лидии нравилось не все, не все она понимала, принимая только простые и красивые в своих ясных и чистых истинах «Белые ночи», «Неточку Незванову» и потрясшего ее «Идиота». Лидия спрашивала Гурского о поэзии, но он ею не увлекался, и все-таки приносил ей новые книжки стихов и даже сам стал читать, чтобы было о чем поговорить. Так, однажды, видя ее рассеянное лицо и невнимание к его словам, он сказал внезапно с удивительной интонацией:
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф!
Лидия посмотрела на Гурского с изумлением и радостно засмеялась — так это было к месту.
— Как красиво! — сжав его руку, она задумчиво улыбнулась, — что это, Сергей Ильич?
— Это стихи Гумилева, вы читали его? Знаете, Лидия Викторовна, мне они очень понравились! Он, видимо, много путешествовал, и стихи об этом чудесны. Обязательно прочтите. Лидия Викторовна, благодаря вам открываются новые грани красоты, недоступные мне раньше. Я так счастлив, что вы дарите мне свою дружбу, — он поднес ее руку к губам и нежно на нее посмотрел.
Лидия впервые, если не считать двух встреч и переписки с Андреем, с удовольствием принимала знаки внимания от мужчины. Сергей Ильич так старался быть интересным ей, меняя при этом свои вкусы и привычки, что ничего, кроме благодарности у нее это не вызывало. Лидия втайне наблюдала за ним, стараясь понять все-таки, что такое мужчина и можно ли его не бояться. Оказалось — можно. Она радостно ему улыбалась при встрече, по воскресеньям с удовольствием каталась с ним в Озерки и Шуваловский парк в авто, которое ему разрешал брать Великий Князь. С наступлением зимы Сергей Ильич несколько раз водил ее на каток. Лидия кататься не умела, но он крепко поддерживал ее под руку, не давая упасть, и вскоре она научилась кататься, все тверже и увереннее чувствуя себя на льду. Было очень весело, держась за руки, скользить в вальсе под музыку военного духового оркестра. Гурский обнимал ее за талию и ей было приятно ощущать эту уверенную руку, как на сцене — руку партнера. Его глаза были напротив и она видела в них блеск иллюминации, а что еще блестело в этих глазах — она не присматривалась. Иногда они встречали веселые компании его однополчан и Гурский всегда представлял им свою спутницу. Все были с ней удивительно почтительны.