[63]. Тук рассказывает ей о колесе жизни, которое включает рождение, взросление, появление новых детей, старение, смерть; в этом цикле все «обновляется, изменяется и растет»[64]. Ему ясно, насколько важно быть частью этого колеса:
Смерть – это тоже часть колеса, за которой следует рождение. Нельзя вынуть из колеса одни кусочки, какие вздумается, а другие оставлять. Быть частью целого – благословенный дар[65].
Если выпадаешь из этого круга, жизнь лишается смысла. Винни всего одиннадцать, но она уже понимает, что вечная жизнь – это серьезная ответственность. И хотя Джесс и дает ей драгоценную воду с тем, чтобы она выпила ее, когда достигнет семнадцати лет, Винни все-таки выливает ее на жабу – той вечно грозят какие-то опасности. Да, конечно, Винни уверена, что в источнике еще полным-полно воды, но такова ее первая – и правильная – реакция. В конце книги мы узнаем, что Винни умерла в возрасте семидесяти восьми лет – значит, к источнику она не вернулась. «Умница девочка», – говорит Тук в качестве эпитафии. А вот жаба так и живет вечно.
Само по себе бессмертие не гарантирует легкой жизни. Кроме него, неплохо бы еще обзавестись вечной молодостью, как у Джесса. Но это уже скорее предмет взрослой литературы, чем детской, – вспомним яркий пример множества историй о докторе Фаусте – зато в детских книгах появляется мотив вечного детства. Знаменитый Питер Пэн из книги Джеймса Барри «Питер Пэн и Венди» (1911) не желает взрослеть; по его собственному признанию, он убежал из дома сразу же, как родился.
А я вовсе не хочу становиться взрослым мужчиной. Я хочу всегда быть маленьким и играть. Поэтому я удрал и поселился с феями в Кенсингтонском саду[66].
Получается, что Питер Пэн – тоже часть вечности, он был всегда и будет всегда, но в то же время его нет. Мама Венди смутно припоминает, как в ее детские годы к ней тоже приходил мальчик по имени Питер. Когда Венди вырастает, у нее рождается дочка Джейн (вот оно, колесо жизни), а у той – дочка Маргарет, а у той – ее дочка, и все они в свое время улетают на остров вместе с Питером Пэном, который крутится в своем собственном колесе – но оно не совпадает с колесом жизненного круговорота.
Привлекательность бессмертия противоречит пониманию того, что вечная юность, в которой нет ни роста, ни развития, лишена смысла. Идея вечного детства – когда не надо ходить в школу, планировать что-то загодя и отвечать за свои поступки, что так хорошо удается Питеру Пэну, – куда более привлекательна для ребенка-читателя. Бессмертный – мальчик Питер или юноша Джесс – может не беспокоиться о будущем, не терзаться угрызениями совести за прошлое. Между тем современная медицина двигается вперед так быстро, что философская проблема бессмертия или по крайней мере долголетия, сравнимого с жизнью Николя Фламеля, уже не кажется схоластической и совершенно всерьез обсуждается и философами, и биологами. Как тут не вспомнить знаменитое высказывание Станислава Лема: «Люди не хотят жить вечно. Люди просто не хотят умирать»[67].
Глава 11Еще до рождения…
Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать.
У ребенка страх смерти соседствует с интуитивной верой в бесконечность жизни. Один маленький мальчик, теперь уже давно взрослый, сказал однажды: «Если жизнь бесконечна, она должна быть и безначальна». Где же начало жизни в детском сознании и как в детских книгах рассказывается о том, что было до рождения? Маленькие дети не очень хорошо понимают – даже если им рассказывают об этом в школе, а родители объясняют, откуда взялись братик или сестричка, – что происходит с ребенком до того, как он рождается. Дело не в физиологических процессах – просто детскому воображению, как и нам, и нашим предкам, достаточно трудно представить, что наше «я» возникает ниоткуда. До сих пор ответ на этот вопрос определяется нашими установками: христианскими, буддистскими, атеистическими или какими-либо иными. Детские книги в целом не стремятся подробно объяснить, откуда берется душа, и скорее предлагают поэтические картины существования до рождения, которые родом из сферы разнообразных верований предыдущих поколений.
Развернутую поэтическую картину существования до рождения не просто души, но и некоего варианта тела предлагает Морис Метерлинк в «Синей птице»; для советских, а потом и для российских детей это была уникальная возможность обсуждения подобных вопросов. Целое действие пьесы посвящено детям, которым еще предстоит появиться на свет. Они ждут, когда настанет час их рождения, а пока:
В этом прозрачном дворце, словно состоящем из неба и воздуха, стояли, бегали и даже ползали крохотные мальчики и девочки. Они тоже были будто бы прозрачны и невесомы, как крылья стрекозы. И все заняты делом. Одни возводят небывалые башни и дома. Другие строят невиданные машины и механизмы. Третьи выхаживают цветы небывалой красоты или растят деревья, увешанные совершенно немыслимыми плодами – розовыми, алыми, оранжевыми, желтыми и даже голубыми[68].
Будущее, говоря современным биологическим языком, предопределено: генетика (врожденные свойства) полностью определяет дальнейший жизненный путь. Но важнее в данном случае то, что дети еще до рождения несут в себе тайное знание. Писателей и после Метерлинка волновала мысль о том, что новорожденные дети знают тайны жизни, неведомые взрослым. Джон и Барбара, маленькие близнецы в книге Памелы Трэверс «Мэри Поппинс» (1934), понимают язык скворца, ветра, деревьев, солнечных лучей, звезд. Но они обречены на то, чтобы потерять эти замечательные умения.
За окном подул легкий ветер и стал нежно шептаться с вишнями на улице.
– Слышите, что говорит ветер? – спросил Джон, склонив набок голову. – Неужели правда, миссис Поппинс, что мы вырастем и не будем слышать, что говорят ветер, лучи, деревья?
– Слышать, конечно, будете, – ответила Мэри Поппинс. – Но понимать – нет[69].
В детской книге предполагается, что известное младенцу (младенческой душе) до рождения не переходит в мир уже родившихся. Эта идея прямо связана с подробно прописанными у Метерлинка представлениями о том, что определенный ребенок должен родиться у определенных родителей и родители должны каким-то образом «узнать» своего малыша. У Джеймса Барри брат Венди Майкл спрашивает маму: «Мамочка, а как ты узнала в первый раз, что это именно я?»[70]
Ту же идею подхватывает и слегка пародирует современная писательница Мария Якунина в книге «Восьмерка» (2022). Оказывается, родителей можно выбрать еще до рождения. Еще не рожденные дети придирчиво ищут правильных родителей и назначают день своего рождения. Но у главной героини по прозвищу Восьмерка не все идет так гладко, как хотелось бы. Дети и тут до рождения обладают огромным количеством знаний, почерпнутых из специальных лекций и некоего Хранилища, где явно собраны все тексты, какие только известны человечеству. Однако после рождения, как и в других книгах на эту тему, они всё забывают[71].
Конечно, мне не очень нравилось, что как только ты Появляешься, начисто забываешь все, что успел усвоить из Хранилища. Как-то я спросила у преподавательницы по тем самым «Основам антропологии», зачем нам вообще дали доступ к Хранилищу, если мы забудем все-все, что было от Появления до Рождения[72].
Восьмерка не только от души старается выбрать правильных родителей, но и постоянно думает о множестве важных вопросов; в ее размышлениях тайна рождения неразрывно связана с тайной смерти – и наоборот.
Как-то раз я очень озаботилась вопросами смерти и бессмертия, впечатлившись историей Кащея, но вездесущая учительница по антропологическому представлению закатила глаза и сказала, что я бы сначала Родилась, а потом уже волновалась, как это – умереть[73].
Такое объяснение не помогает, и Восьмерка продолжает думать о жизни и смерти.
– Умирать страшно? – решилась я задать самый главный вопрос из тысячи тех, что крутились в голове в последнее время.
Около глаз снова появилась сеточка:
– Не страшнее, чем рождаться. В общем-то, это одно и то же. […]
– Рождаться и умирать немного страшно, но несложно. Самое трудное – жить[74].
Впрочем, оказывается, что рождаться довольно-таки сложно, и та, кому в будущем суждено стать старшей сестрой Восьмерки, появляется на свет недоношенной. А потом, к ужасу самой Восьмерки, выясняется, что родиться она должна у совсем другой мамы. Все же Восьмерка делает правильный выбор, и те родители, которых она выбрала в начале, в конце концов ее удочеряют: «Она совсем наша, с первой минуты, как мы ее увидели»[75]. Этим еще раз подчеркивается детская интуиция – между родителями и их будущими детьми существует незримая связь.
Глава 12Посмертие
К тому же в этих краях жизнь ни в грош не ставили. Здесь ценилась смерть, а жизнь была лишь разминкой перед ней.