14 июня 1796 года, из Тортоны в Париж
Восьмого июня, моя дорогая Жозефина, я надеялся и ожидал твоего прибытия в Милан. Едва покинув поле битвы в Боргетто, я помчался туда искать тебя. И не нашел! Через несколько дней курьер передал мне, что ты не выехала, и он даже не принес мне от тебя писем.
Моя душа разбита от боли. Я почувствовал себя покинутым всем, что мне интересно на Земле. Мои чувства всегда сильны, ты знаешь, и, утонув в боли, я написал тебе, быть может, слишком эмоционально. Если мои письма огорчили тебя, нет мне в жизни утешения…
Поскольку Тичино вышла из берегов, я отправился в Тортону, чтобы ждать тебя там, но ждал бесполезно. Наконец, четыре часа тому назад из простого письма выяснилось, что ты не приедешь. И не пытаюсь описать тебе глубочайшее беспокойство, охватившее меня, когда я узнал, что ты больна, что при тебе трое врачей и ты в опасности, и ты мне не пишешь. Мое состояние с той минуты невозможно описать!
Ах, я не верил, что можно вытерпеть подобные горести, столь ужасные мучения. Я думал, что боль имеет границы и пределы, но в моей душе она безгранична. Лихорадка все еще бурлит в моих венах, но в сердце царит отчаяние: ты страдаешь, а я далеко от тебя. Увы! Может быть, тебя больше нет!
Жизнь вполне достойна презрения, но мой печальный разум заставляет меня думать, что я не обрету тебя после смерти, и я не могу привыкнуть к мысли, что не увижу тебя более.
В день, когда я узнаю, что Жозефины больше нет, я перестану жить. Никакой долг, никакое звание не будут более привязывать меня к земле. Люди так презренны!
Ты единственная сглаживала в моих глазах бесстыдство человеческой природы. Страсти обуревают меня, предчувствия удручают. Ничто не избавляет меня от болезненного одиночества и змей, терзающих мне душу.
Мне нужно прежде всего, чтобы ты простила безумные, безрассудные письма, которые я тебе написал. Если ты хорошо себя чувствуешь, то поймешь, что пламенная любовь, воодушевляющая меня, возможно, помутила мне разум.
Мне нужно быть совершенно убежденным, что ты вне опасности. Друг мой, всецело предайся заботе о здоровье. Пожертвуй всем ради отдыха. Ты хрупка, слаба и больна, а время года жаркое и путешествие длинно.
Молю тебя на коленях, не подвергай опасности столь дорогую мне жизнь. Какой бы короткой она ни была, три месяца пробегут… Мы не увидимся еще три месяца!..
Меня бьет дрожь, друг мой. Я не смею заглянуть в будущее. Всё ужасно, и мне не хватает единственной надежды, которая внушила бы мне верное успокоение.
Я не верю в бессмертие души. Если умрешь ты, и я умру тотчас, но смертью отчаяния, уничтожения.
Мюрат хочет убедить меня, что болезнь твоя несерьезна. Но ты не пишешь, уже месяц я не получал твоих писем.
Ты нежна, чувствительна, и ты любишь меня. О, безрассудная, ты борешься с болезнью вместе с врачами, но вдали от того, кто вырвал бы тебя из лап не только недуга, но даже и смерти…
Если ты продолжаешь болеть, добейся для меня разрешения приехать навестить тебя: через пять дней я буду в Париже, а на двенадцатый день уже вернусь к своей армии.
Без тебя от меня не будет больше никакой пользы. Кто хочет, пусть любит славу и служит родине, а моя душа задыхается в этой ссылке. И когда мой добрый друг страдает и болен, я не могу холодно просчитывать победу. Не знаю, какие выражения употребить, не знаю, как себя вести.
Я хочу сесть в почтовую карету и приехать в Париж. Но честь, к которой ты так чувствительна, удерживает меня вопреки моему сердцу. Вели написать мне, хоть из жалости. Чтобы я знал характер твоей болезни и понимал, чего нужно бояться.
Наша участь совершенно ужасна. Едва став супругами, едва соединившись, мы тотчас расстались! Мои слезы заливают твой портрет. Он один не покидает меня.
Брат мне не пишет. Ах, конечно же, он опасается сообщить мне то, что, как он знает, причинит мне невообразимую боль.
Прощай, друг мой, как сурова жизнь и как ужасны несчастья, которые мы переносим!!!
Получи от меня миллион поцелуев. Верь, что ничто не сравнится с моей любовью, которая будет длиться, пока я жив!
Думай обо мне, пиши мне два раза в день. Избавь меня поскорей от муки, пожирающей меня. Приезжай, приезжай скорее. Но позаботься о своем здоровье.
Н.Б.
15 июня 1796 года, из Тортоны в Париж
Моя жизнь – непрекращающийся кошмар. Мрачное предчувствие стесняет мое дыхание. Я больше не живу, я потерял больше, чем жизнь, больше, чем счастье, больше, чем покой, – я почти потерял надежду.
Посылаю к тебе курьера. Он пробудет в Париже четыре часа и доставит мне твой ответ. Напиши мне десять страниц. Только это может меня немного утешить…
Ты больна, ты любишь меня, я тебя огорчил, ты беременна, и я тебя не увижу! Эти мысли приводят меня в замешательство. Я так виноват перед тобой, что не знаю, как искупить вину.
Я обвинял тебя в том, что ты остаешься в Париже, а ты больна! Прости меня, мой добрый друг. Вдохновляющая меня любовь лишила меня разума: я никогда вновь не обрету его. От этой болезни нет лекарства.
Мои предчувствия столь мрачны, что я хочу лишь тебя увидеть, прижать на два часа к своему сердцу и умереть вместе с тобой!
Кто заботится о тебе? Полагаю, ты позвала Гортензию. Люблю в тысячу раз сильнее это милое дитя, когда думаю, что она может тебя немного утешить.
Мне же нет утешения, нет покоя, нет надежды, пока не вернется курьер и пока ты не объяснишь мне в длинном письме, что у тебя за болезнь и до какой степени она угрожает твоему здоровью. Предупреждаю тебя – я тут же отправлюсь в Париж, и мой приезд победит болезнь.
Я всегда был удачлив. Никогда судьба не могла устоять перед моей волей. А теперь я поражен в единственное чувствительное место. Жозефина, как ты можешь столько времени не писать мне? Твое последнее письмо, любимая, написано 22 мая, к тому же оно так печально для меня. Однако я постоянно ношу его в кармане, твой портрет и письма всегда у меня перед глазами.
Без тебя я ничто. Я с трудом понимаю, как существовал, не зная тебя. Ах, Жозефина, если бы у тебя было мое сердце, разве ты промедлила бы с отъездом с 8 мая до 4 июня? Разве ты послушалась бы вероломных друзей, которые, верно, хотят удержать тебя вдали от меня? Я всех подозреваю. Я зол на всех, кто рядом с тобой. Я рассчитывал, что ты выехала 24 мая, а 3 июня прибудешь в Милан.
Если ты любишь меня, Жозефина, и полагаешь, что нужно быть осторожной, то позаботься о себе. Я не смею просить тебя не пускаться в столь долгое путешествие по жаре, по крайней мере если ты в состоянии выдержать дорогу. Двигайся небольшими дневными переездами, пиши мне отовсюду, где будешь останавливаться на ночь, и посылай мне вперед свои письма.
Все мои мысли сосредоточены в твоем алькове, в твоей постели, в твоем сердце. Твоя болезнь – вот что беспокоит меня днем и ночью. Я утратил сон и аппетит, потерял интерес к дружбе, к славе, к родине. Есть ты, только ты, а остальной мир уже не существует для меня. Я дорожу честью, поскольку ты ею дорожишь… и победой, поскольку тебе это доставляет удовольствие. Иначе я бросил бы всё, чтобы припасть к твоим ногам.
Порой я думаю, что тревожусь напрасно. Она уже выздоровела, она выезжает, она выехала, она уже может быть в Лионе. Напрасная игра воображения! Ты по-прежнему в своей постели, больная, еще более прекрасная, более нежная, более любимая. Ты бледна, и твои глаза еще более томны.
Но когда же ты выздоровеешь? Если одному из нас должно болеть, пусть это буду я! Я сильнее и крепче и легче перенес бы болезнь. Судьба жестока: она настигла меня в тебе.
Порой меня утешает мысль, что если судьба заставила тебя заболеть, то никто не может заставить меня пережить тебя.
В своем письме, милый друг, напиши, что веришь: я люблю тебя превыше всего, что можно вообразить, и каждый миг моей жизни посвящен тебе; не проходит и часа, чтоб я не подумал о тебе; никогда мне и в голову не приходило заговорить с другой женщиной, все они для меня неизящны, некрасивы и бездушны; ты вся без остатка нравишься мне и поглощаешь все силы моей души, ты захватила ее целиком, моя душа – в твоем теле, а природа прекрасна в моих глазах лишь потому, что оживлена тобой.
Если ты не веришь во всё это, если твоя душа не проникнута этим, ты огорчаешь меня, ты не любишь меня. Ты хорошо знаешь, что я никогда не смогу вообразить, будто у тебя есть любовник. И тем более предложить тебе такового. Вырвать ему сердце и узнать о нем значит для меня одно и то же. А потом, если осмелюсь, поднять руку на твою священную особу… Нет, я никогда на это не осмелюсь, но немедленно уйду из жизни, в которой меня обманула та единственная, что была в ней добродетельным началом.
Но я уверен в твоей любви и горд ею. Эти несчастья, эти испытания раскрывают нам обоим всю силу нашей страсти.
Дитя, обожаемое, как его мать, увидит свет и проведет долгие годы в твоих объятиях. Несчастный! Я был бы доволен и одним днем.
Целую тысячу раз твои глаза, твои губы, твою…
Любимая жена, каково же твое влияние? Я в самом деле болен тобой, твоей болезнью? Меня вновь сжигает лихорадка… Не задерживай курьера более шести часов, и пусть он тотчас возвращается, чтобы доставить мне драгоценное письмо моей повелительницы.
Помнишь тот сон, где я снимал с тебя туфли, одежду и укрывал всю тебя в своем сердце? Почему природа не устроила всё именно таким образом?
Н.Б.
Иногда он прозревал. Он хорошо понимал, что заговаривается, что писать подобные вещи ненормально для человека с таким опытом и такими обязанностями. Это было безумие. Нет других слов.
Но он пишет, пишет…
Поостыв, он сам себя стыдился. Тогда он засовывал свои письма в карманы. Эти письма (по нескольку в день) так и не были отправлены…
Однако кризис возобновлялся, и любовная горячка заставляла его снова писать.
Жозефина не смогла устоять перед таким призывом. Двадцать четвертого июня 1796 года она выехала из Парижа. Однако, по словам Арно, удалялась с большим сожалением: «Она была вся в слезах, она рыдала, как если бы шла на казнь, а ведь она отправлялась царствовать».