орок лет спустя» смели все фигуры на шахматной доске, которые так тщательно расставляли не только Стругацкие, но и многие другие их современники. Таким образом, все тайные скрытые подтексты в их книгах теперь уже приходится восстанавливать с большим трудом, на что часто способны лишь опытные филологи и историки, а обычным людям (и тем более молодым читателям, на которых Стругацкие всегда так ориентировались и для кого творили) теперь остается лишь недоумевать, что именно хотели сказать замысловатыми абзацами братья Стругацкие и зачем вникать в тайный футурологический смысл того, что уже давным-давно утратило свою актуальность. Более того, с сожалением, приходится признавать, что и сами авторы, отвечая на многочисленные вопросы в интервью о значении той или иной идеи в их книгах, уж очень части прибегали к фразам «дело темное», что в очередной раз заставляет задуматься над тем, закладывали ли они на самом деле какой-то глубинный смысл в свои произведения или же просто умелыми литературными ходами лишь оставляли пространство для додумывания своим читателям, предпочитая не погружаться в это самостоятельно.
Рассуждая логически, неизменно приходишь к выводу, что лишь художественная составляющая литературного искусства способна по-настоящему остаться в сердцах и умах читателей сквозь века, а никак не скрытые политико-социальные подтексты, смысл которых так хрупок и утрачивается при первой же смене политической парадигмы в стране, где жили и творили авторы. Именно поэтому в начале прошлого века Владимир Набоков был вынужден признать, что с победой в стране октябрьской революции литературный взлет, начавшийся столь стремительно в девятнадцатом веке, потерпел полный крах в двадцатом. Вполне можно понять, непростую ситуацию, в которой оказались братья Стругацкие (и не только они), начиная свой путь в литературе. Тоталитарная репрессивная машина не давала и не могла дать им возможности реализовать свои идеи и мечтать о выходе их книг в той форме, в которой они бы хотели сами видеть их изложение. Из этой ситуации, как известно, было лишь два выхода. Первый — путь Набокова, второй — Булгакова. Стругацкие выбрали второй, и этот выбор определил весь их творческий путь на десятилетия вперед, ибо оставшись «в системе» ты неизбежно начинаешь играть по ее правилам и тем самым неминуемо становишься ее частью (как бы сами авторы подобно Кандиду из «Улитки на склоне» не пытались из нее безуспешно выбраться).
Чтение большинства творений Стругацких лично для меня постоянно проходило в параллельном осознании того факта, что я читаю, чтобы в конце концов дойти до того момента, когда из общего художественного и сюжетного хаоса начнет проступать хоть какая-то ощутимая, хотя какая-то пусть иллюзорная, но разгадка. Но многие книги заканчиваются именно там, где эти разгадки должны были бы появляться, где обычно сюжет выводит к какому-то, хотя бы и завуалированному, но мнению автора. Но нет… Стругацкие не дают и этого, постоянно оставляя не ручеек, а целый океан для самостоятельного «додумывания», для поиска все того же незримого и неосязаемого «смысла». Неоднократно ловя себя на этой мысли я, наконец, нащупал еще одну аналогию, которая постоянно крутилась у меня в голове в такие моменты. Молодой человек дарит на свидании девушке цветы, но хотя и протягивает ей руку с букетом, его ладонь продолжает стальной хваткой сжимать его. Девушке остается лишь мучительно размышлять над тем, почему, решив сделать ей этот подарок, он не может, наконец, отдать уже его ей. Что чувствует девушка в результате? Она чувствует только одно — огорчение. Хаос в книгах Стругацких остается хаосом, недосказанность постоянно зависает на полуслове, букет так и остается в руке дарящего, с ним в руках молодой человек так и уходит со свидания прочь. Зато в их книгах есть очень много философского сюрреализма, вроде говорящего клопа пытающегося рассуждать о человеческой совести (см. комментарии к повести «Сказка о тройке»). Смеяться над этим у меня никак не получается, впрочем, как и воспринимать серьезно.
Есть в моем отношении к Стругацким некая забавная борьба противоположностей. Те книги, которые они сами ценили очень высоко, мне таковыми совсем не кажутся, и, частенько, наоборот. Ярчайший пример — это «Страна багровых туч» и «За миллиард лет до конца света». Первую Стругацкие, как известно постоянно включали в список своих худших, по их мнению работ, вторую же превозносили до невероятных вершин. Только добравшись до комментариев Бориса Стругацкого к «За миллиард лет до конца света» мне удалось, наконец то, осознать это. Читаем. ««Миллиард…» числился у нас всегда среди любимейших повестей — это был как бы кусочек нашей жизни, очень конкретной, очень личной жизни, наполненной совершенно конкретными людьми и реальными событиями. Как известно, нет ничего более приятного, как вспоминать благополучно миновавшие нас неприятности.» Вот он ключ к пониманию нашего столь разного мировосприятия объекта творчества в фантастическом жанре, единицы художественной литературы. Мои любимые повести Стругацких те, где они максимально приближаются к настоящей научной фантастике, к загадочным интересным, неизведанных мирам, как можно дальше отдаляясь от описания своих собственных чувств, своей собственной жизни, ее бытовых подробностей, как обычных людей, индивидуумов. «Страна багровых туч» (а также другие любимые мною книги, такие как «Обитаемый остров» и «Далекая радуга») — есть чистый полет их фантазии, квинтесенция их мастерства, как создателей миров с нуля, «За миллиард лет до конца света» — есть их обратная противоположность, это жизнь их самих, их переживания, их реальность, их быт, переложенные на лист бумаги, их собственные фразы, произнесенные литературными прототипами. Мир Стругацких как людей, как таковых, мне совершенно не интересен, он кажется мне мрачным, грустным, пещерным и бесцветным, в противовес миру Стругацких, как чистых фантастов, их полету мыслей,, как создателей сюжетов и красочных декораций. «Трудно быть богом», «Улитка на склоне» и «Град обреченный», тоже могли бы стать моими любимыми фантастическими книгами, будучи отделенными от реальности Стругацких-людей, но, увы, это, конечно же, невозможно.
Среди поклонников творчества Стругацких можно встретить фразы вроде «не нужно искать в их произведениях логику», «не нужно оценивать книгу с точки зрения научной фантастики и традиционного художественного реализма», и даже (пожалуй, мой самый любимый) «не нужно оценивать их книги рационально». Признаться честно, я испытываю шок, читая подобные комментарии. Давайте тогда уже продолжим эти мысли до полного абсурда. Давайте не будем оценивать книгу с точки зрения художественной красоты, давайте не будет оценивать остроту сюжета, давайте не будет оценивать внимание авторов к деталям, давайте не будем… А что тогда мы будем делать? Что будет тогда рождать удовольствие от прочтения? Ведь если убрать все эти критерии и перестать «оценивать рационально», если всех этих, столь необходимых художественному произведению деталей нет, что именно мы будем оценивать? Обложку?
Художественная составляющая, так любимые мною виртуозные описательные приемы моих великих русских предшественников из девятнадцатого века, в романах Стругацких, увы, встречаются весьма редко. Ни в одной из книг Стругацких вы не найдете ни описаний страсти и чувств, ни даже оттенков симпатии людей друг к другу. Вместо этого вы будете читать в лучшем случае описания вроде «Майка лежала на койке, подобрав ноги, повернувшись лицом к стене. Эта поза мне сразу кое-что напомнила, и я сказал себе: а ну-ка, поспокойнее, без всяких этих соплей и сопереживаний.» (Малыш, 1971 г.)», а описание женской красоты будет выглядеть примерно вот так: «Ах, как у нее головка-то посажена, шейка какая, как у кобылки молоденькой, гордой, но покорной уже своему хозяину.» («Пикник на обочине», 1971 г.)
Философско-идеологическая же сторона их творчества так сильно замаскирована и так размыта, что чем дальше мы отдаляемся от советского периода истории России, тем все более мизерной и незначительной она становится. Все это вдвойне печально осознавать, понимая, что речь идет не об одном, а о двух авторах, двух личностях, фактически, двух писателях одновременно. С идеологической точки зрения самым эпохальным произведением автором, конечно же, является «Град обреченный». Эта книга знаменует слом идеологического мировоззрения авторов. К сожалению, происходит это лишь к закату творчества писателей спустя почти два десятка уже написанных книг. Ее сюжет словно подводит ранний итог их творчеству, дает понять, к чему же приводит трансформация видения идеологических моделей Стругацких. Финал «Града обреченного» дает нам понимание идеологической пустоты, которая образовывается в головах у авторов. Уже в начале семидесятых годов им становится понятно, что производимые социальные эксперименты, в том числе те, которые производились в СССР нужно признать именно «обреченными». И хотя до падения союза оставалось еще не менее тридцати лет, в глазах Стругацких итог уже медленно подводится.
Несмотря на значительное количество написанных авторами произведений, довольно большая часть из них является так называемыми «проходными». Так обычно называют произведения, которое автором хоть трудолюбиво написано и даже опубликовано, но которое можно было бы и не писать вовсе. Это не пытались отрицать даже сами авторы. «Малыш», «Парень из преисподней», самые последние рассказы начала 60-х, ну и, конечно, «Повесть о дружбе и недружбе». Вполне могли бы мы ее не писать совсем. А если уж написали — печатать под псевдонимом, чтобы не портила нам творческой статистики. Однако слово из песни не выкинешь. Был, был у нас этот сбой — лишнее доказательство фундаментальной теоремы сочинительства: «То, что не интересно писателю, не может быть по-настоящему интересно и читателю тоже» (из комментариев Б. Стругацкого).
«Девятнадцатый век давно умер, похоронен, и все, что от него осталось, — это миазмы и не более того» пишут сами же Стругацкие в завершении одной из своих повестей. И вот с этим мне очень сложно не согласиться и в очередной раз не опечалиться по этому поводу. В девятнадцатом веке их литературное наследие едва ли было бы вознесено на столь высокий пьедестал, как это произошло в веке двадцатом.