Всё то, что дал ты мне – спасу от порчи и могилы.
Одна лишь просьба: не старей, мой дорогой учитель!
Всё выше высокие горы зовут
Резоны рассудка для сердца мертвы.
– Эльбрус все равно не увидите вы, —
Твердили синоптики, – там снегопад,
Там вьюга ревет и метели свистят!
…Но детские сны я припомнила тут,
Ведь с детства красивые горы зовут.
Ветра провиденья вскипели вдали,
Меня под подолом Шахдага нашли
И, словно песчинку, забыли средь гор,
Где призраки нартов живут до сих пор.
…И робкой душой ощутила я тут:
Наверх незнакомые горы зовут.
Всё выше и выше. Дразня и пьяня,
Менялась погода в душе у меня,
Как будто бы, за руку взяв в этот час,
Тащил меня кто-то… Не ты ли, Кавказ?
…И словно прозренье явилось мне тут:
Всё выше высокие горы зовут!
И вот я в руках великана. Седой,
Суровый и властный, с густой бородой,
Лежат небеса на могучих плечах
И даль отражается в ясных очах.
…Я в криках орлиных расслышала тут:
Всё выше опасные горы зовут!
Посланье Шахдага и горстку тепла
Эльбрусу немедля я передала,
Как старшему брату. Нахмурился он,
Узнав о событиях новых времен.
…И, глянув вокруг, осознала я тут,
Куда утомленные горы зовут.
Устало держа на плечах небосвод,
Сказал великан мне: – Не бойся невзгод!
И пусть на пути, предрешенном судьбой,
Не будет вершины, не взятой тобой.
Ты голос мой тайный услышала тут,
Для этого горы сюда и зовут.
Плач Эдельвейс
Среди отрогов диких скал, куда и тур бы не залез,
Витает плач богини гор, стон белоснежной Эдельвейс:
– Считают гордые орлы, бросая вниз ревнивый взор,
Что я избранница судьбы, коль я расту на гребнях гор.
А полевых цветов семья меня гордячкою зовет,
Считая, что среди вершин одна живу я без забот.
Да, я похожа на звезду с лучами белых лепестков.
Да, я поближе к небесам, чем стайка пестреньких цветков,
Но в небесах царит покой, а здесь меня из года в год
То гром раскатами страшит, то солнце бешеное жжет.
Всю ночь, с зари и до зари, меня окутывает мрак,
Пугая мертвой тишиной, как всех промерзших бедолаг.
Те капли зябкого дождя, что проливаются на вас —
Не слезы ль горькие мои из несмыкающихся глаз?
Цветы! Не хнычьте, что у вас недолог век – я, как и вы,
Сестренки летние мои, гощу здесь временно, увы…
Окно без света
(Стихотворение, написанное совместно с Юсифом Халиловым)
Темнеет на улице. День холодя,
По стеклам сползают слезинки дождя.
Весь мир словно плачет. И в душу мою
Вползает унынье в осеннем краю.
Душа моя рвется к тебе… А твоя?
Жаль, стекла мои запотели – и я
Никак не могу сфокусировать взгляд
На окнах домов, что напротив стоят.
Мне кажется, что и в окошке твоем
Нет света. Уныл и тяжел окоем,
Не видно дымка над знакомой трубой…
Кто злобно смеется над нашей судьбой?
Я брошу полено в остывшую печь,
Чтоб жаркий огонь в своем сердце разжечь!
Осветится дом мой, покажется мне,
Что свет заблестел в твоем темном окне…
Орехи
На всех людей гляжу я без помехи,
И видятся мне грецкие орехи —
Те, что слетели с материнской ветки
И улеглись на землю у беседки.
Один разломишь крепкими руками —
Он без ядра, весь черный, с червячками.
Другой хорош – но грудь не кажет слишком.
Уж не пример ли это хвастунишкам?
Пустой орех – для зрелого обуза,
Но зрелым стать – как сдать экзамен вуза…
Запоздалый птенец
Начало зимы потихоньку пришло,
И солнце скупится уже на тепло.
Иду в Кисловодске по парку одна
«Долиною роз», где царит тишина.
Ни звука не слышно, и отзвуков нет…
Спокойно пиши свои строчки, поэт!
Но вижу: в кустах, очень колких на вид,
Какая-то мелкая птичка сидит.
А может, птенец? Как осенний листок,
Дрожит он – беспомощен, мал, одинок.
Как поздно на свет он явился!.. И вмиг
Неслышимый крик в моем сердце возник:
– Ты выпал из гнездышка? Где твоя мать?
Как будешь ты в мире один выживать?
Скажи мне: ты стерпишь ли ярость ветров,
Терзающих всех, потерявших свой кров?
Ах, маленький! В мире, где мало тепла,
И мать моя поздно меня родила,
И рано на свете рассталась я с ней,
Оставшись одна средь холодных корней…
Дай выйти к свету
Эгей, зима! Ужель тебе слуга я,
Что топит печь, дрова в нее кидая?
Подпёрла дверь сугробами снаружи…
Так значит, я в плену у темной стужи?
Не запугаешь! Ни волной метели,
Ни этим своим воем через щели!
Открой мне дверь и дай мне выйти к свету,
А то я искрой стану в темень эту —
И вместе с дымом вылечу наружу,
На белый свет вытаскивая душу!
Раненый орёл
В разгар зимы на крышу под чинарой
Упал орел, совсем еще не старый.
Смотрела я, глазам своим не веря.
Но кровь в снегу гласила: есть потеря.
К царю небес тихонько подошла я,
В глаза взглянула… Он молчал, страдая.
А под крылом, видавшим ураганы,
Сочился кровью след ружейной раны.
Царя небес прижав к себе с рыданьем,
Согрев его земным своим дыханьем,
Сказала я: «О, исполин размаха,
Владыка туч, не ведающий страха!
Тот, кто стрелял – простейшую из истин
Не смог понять: орла не свалит выстрел!»
На кладбище
В края отцов и дедов приезжая,
Всегда спешу к своим родным и милым.
Вот и теперь поехала сперва я
К жилищам скорби, к родовым могилам.
Но, увидав надгробий новых камни,
Застыла вмиг – и ахнула впервые:
– О, горе нам! Аллах, закрой глаза мне!
Остались ли в селе этом живые?
Десятки лиц глазами молодыми
Глядели с плит, как будто из провала.
– А матери юнцов? Что будет с ними?
И тут же матерей я увидала.
Они сидели у камней могильных,
Как будто в дом вернулись из могилы,
Совсем одни средь дум своих бессильных,
Уйти отсюда не имея силы.
Обитель скорби покидая вскоре,
Шептала я, пока хватало силы:
– Пускай нас всех минует это горе —
На кладбище идти, как из могилы.
Золочёная нить
Светлой памяти Джамиля Хрюгского
Глаза ты открыл, Провиденье хваля,
В краю, где поэтов рождает земля —
В селении Хрюг… Но, скупа и груба,
К постели тебя приковала судьба.
Всю жизнь до конца берегла тебя мать,
На землю отцов ты не мог наступать,
Не пил никогда из струи родника,
Рукой не сорвал лугового цветка!
И если б сумел ты взять в руки перо,
Оно б закричало, от боли остро!
Но не дал Всевышний для этого сил,
Хоть даром поэта тебя наделил.
Полвека ни разу не вставший с одра,
Забрось к нам из рая однажды с утра
Души твоей крики, Джамиль!.. Может быть,
Совьются они в золоченую нить.
Искры горя
Посвящается Хамисат
Старуха-мать, дошедшая до точки,
Сказала так мне: «Смерть не даст отсрочки,
Так напиши про все мои печали,
Пока они меня не доконали.
Пусть горе то, что только мне известно,
Хоть в книгу ляжет, коль найдется место…»
И вот однажды начала писать я,
Чтоб хоть стихами взять ее в объятья
И боль смягчить… Но я сама стонала,
Когда она о сыне вспоминала.
Ее слова в стихи не помещались,
И строки мои в искры превращались
И душу мою жгли – как те страданья,
Что жизнь ее прожгли до основанья.
На склоне лет в слезах она сидела
И в темноту судьбы своей глядела.
И в сердце мне вползали слезы эти…
Ах, мать, не плачь! Ты не одна на свете!
Старые гнёзда
Какая грустная весна пришла под купол наших дней!
Деревья, голые ещё, лишь добавляют грусти ей.
А ошалелые ветра, к ним подлетая вперехлест,
Трясут нещадно их, круша остатки прошлогодних гнезд.
Ах, не похожи ль гнезда те на наши сельские дома,
Где нет людей, где стала жить всем надоевшая зима?
Последняя дрожь
Слезинкою детской промочен наш дом,
Стоит он еще, но с великим трудом:
В фундаменте трещины, щели в полу
И ветер свирепствует в каждом углу.
На всё Твоя воля, Всевышний!.. И всё ж
Скажи: уж не это ль – последняя дрожь?
Скажи: что исполнится ныне и впредь?
Хотя бы на детские слезы ответь!
Придет ли он – кто на все руки горазд
И древний фундамент разрушить не даст?
Внуки
С утра ко мне, разинув рот,
Как пчелки малые на мед,
Летят все внуки… Все подряд
Про что-то важное жужжат!
Воссев на правое плечо,
Меня целует горячо
Сафи, горянка-судия…
Ах, куропаточка моя!
Напротив – белый голубок,
Глядящий меж румяных щек
Мансурчик, сына первый сын,
С сердечком нежным, как жасмин.
Мир мягким светом осветя,
Как лебединое дитя,
Мне на колени забралась
Красотка Ева… Нега, сласть!
А на груди моей сидит
И, словно горлица, глядит
Хамзат – три месяца ему….
Второй дар сыну моему!
Как пчелки малые, жужжат
Все четверо моих внучат.
Четыре цветка
На склонах гор, на склонах лет
Я собираю свой букет.
Уже четыре есть цветка,
Четыре маленьких внучка.
Вот эдельвейс, дочь красоты…