— Грамотно обставились парни, — согласился Виктор.
— Да, толково. И Наташка, к тому же, была к делу приставлена. А вот сейчас… — Сорокин огорчённо махнул рукой, — Сам понимаешь, — у папы другие горизонты, новые проекты, уже с америконасосами, — а вступившие в силу контракты с америкоподсосами это уже стопроцентная страховка. Если не двухсотпроцентная. Американ эйер форс, Четвёртый флот и дяденьки из госдепа это, согласись, покруче будет всяких там Росгосстрахов и своих человечков в Кремле. Смысла спонсировать творчество дочкино теперь ему никакого… Короче, сдулся весь этот джаз. Разя Наташку со двора погнал. Проект закрыл. У него этих Наташек… Ну, девчонка наша отца родного с ходу за это прокляла, отреклась и во все тяжкие… Школу бросила. С уличной бандой какой-то связалась… Родня еле выловила её. В каком-то притоне. Отмыли, тыков вставили и ко мне привели. Чтоб, значит, уходом за дядькой-инвалидом вину перед семьёй искупила.
— Ну и как?
— Да никак! Я её, наверное, прибью скоро. Веришь?
Виктор, глянув на то, как девчонка и пёс отчаянно возятся, пытаясь вырвать друг у друга последний кусок, Сорокину поверил. Когда-нибудь, наверное, точно прибьёт.
— Йоо! Дюк! — для порядка и блезиру гаркнул Сорокин. Но какой там, всё без толку. Кричи не кричи. Оставалось ему только на судьбу свою горькую случаем забредшему приятелю пожаловаться: — И что я, по-твоему, смогу в такой суетной обстановке для вечности сотворить?
Виктор ничего не ответил, только плечами пожал. А про себя подумал, что писателю, как и разведчику, лучше всё же вообще никаких родственников не иметь. Не близких, не дальних. Никаких. Никакой семьи. Вовсе… Иначе кончишь, как софьетерпец и первый толстовец Толстой, — на случайной скамейке.
— Послушай, Вить, а может ты их с собой возьмёшь? — осенило вдруг Сорокина, вероятно от глубокого и дремучего отчаяния, — Нет, правда, а что если ты их с собой в Путешествие… того… возьмёшь. Они такие… Они пригодятся. И обузой не будут.
— Да ты что!! — горячо возмутился Пелевин, — Ты, Володь, сам-то понял, что сказал! Какое там Путешествие? Она же ребёнок совсем и…
— Она дьяволёнок, а не ребёнок, — перебил его Сорокин. — Уже скоро шестнадцать девке.
— Нет, Володь, ты извини, но я на это ни за что не подпишусь, — Виктор решительно замотал головой.
— А я и сама с этим козлом никуда не пойду! — заборов пса, встряла в разговор двух взрослых мужчин невоспитанная Йоо.
На «козла» Виктор отреагировал мгновенно. Попавшимся под руку поварским топориком.
Томагавк, бешено вращаясь, стремительно пересёк пространство кухни.
И направлялся он, посланный верной рукой, не куда-нибудь там в угол, а, без всякого сомнения, точно в цель — прямёхонько летел он в русую бошку наглой девчонки. Без вариантов.
Казалось, что всё, — крови не избежать.
Но тут такая штука случилась: когда до непоправимого остался какой-то тонкий миг, — растянувшийся для Виктора в кошмарную вечность, а точнее, в вечность кошмара, — Йоо хладнокровно, не сдвинувшись с места ни на миллиметр, слегка отклонила голову, — и снаряд, оцарапав её серёжку, имеющую форму Сияющей Дельты, воткнулся в холодильник.
На кухне воцарилась рычащая и звенящая тишина. Рычали Дюк и холодильник. Звенела серёжка.
Всполошившийся пёс тут же изготовился — работа у него такая — к прыжку, и замер, в ожидании команды. Но команды не последовало.
Зато состоялась дуэль. Оба — и Виктор и Йоо — одновременно и резко сняли свои очки.
Виктор глядел ей в глаза зло и удивлённо. Йоо тоже смотрела на Виктора удивлённо. Но почему-то нежно. Всё уже в этой жизни повидавшими глазами.
Виктор сдался первым. Моргнул.
— Йоо согласна в путешествие, — произнесла, нарушив молчание, девушка, продолжая изучающе смотреть на Виктора. — И ещё, — я теперь буду твоя невеста.
— Моя твоя не понимает, — выходя из оцепенения, догадался передразнить Виктор.
— Слушай, а ты, кажется, его насмерть убил, — огорчённо заметил Сорокин, который никакого внимания на поединок характеров не обращал, а крутился возле изуродованного холодильника.
— Да нет, Володь, только ранил, — дал свой диагноз глубоко сидящий в Пелевине инженер, — Ты только знаешь что, — ты топор оттуда пока не вынимай. Пусть так и торчит. Тогда он у тебя ещё десять лет профурычит. Я отвечаю.
— Почему ещё десять, если я его только месяц назад… большой такой… чтобы ноги поместились. Ладно… Ерунда. Так даже и оригинально… Ну, так ты согласен?
— Ты это о чём?
— О Йоо.
— Володь, прекрати, а.
— А я тебе денег дам.
Как серпом.
Попал мужик на тему.
Действительно животрепещущий вопрос зацепил Сорокин. Тут-то Виктор, как говориться, и задумался, тут-то, как говориться, и сел печник.
Деньги такая штука, что никогда лишней не бывает. Особенно во время Путешествия. Мало ли там что и как… Положа руку на сердце, не любил Виктор малобюджетных Путешествий. И потом, — не для себя же лично. А для дела общего. Грех отказываться.
— А сколько дать сможешь? — спросил осторожно.
— А сколько надо?
— Вообще-то, много.
— Много и дам. Вот смотри.
Сорокин, что твой фокусник, достал из кармана однодолларовую купюру серии 1995 года и оттуда же — тонкий чёрный маркер. В надписи под портретом Джорджа Вашингтона поставил галочку между «ONE» и «DOLLAR», а над галочкой корявым почерком участкового врача уверено нацарапал: «МИЛЛИОН». И личным факсимиле всё это дело заверил, — поставил, значит, свою подпись прямо над подписью секретаря Федерального Казначейства Рубина. Затем купюру перевернул и там, на обратной зелёной спинке, тоже сделал все необходимые исправления. Готовую к употреблению деньгу протянул Виктору:
— Держи, Витя. Столько хватит?
Виктор осмотрел банкноту, потёр её пальцами, вскинул на свет и утвердительно кивнул:
— Хватит.
— Вот и ладушки, — обрадовался Сорокин и повернулся к Йоо. — Собирайся девонька. Всё, — отгуляла. Повестка пришла, — в армию тебя забирают. Иди-иди, чего исподлобья-то рока смотришь? Иди, говорю, — собирайся.
Йоо пожала плечами и побрела из кухни в комнаты. Собирать своё приданое в походный рюкзачок. Верный Дюк, метрономя обрубком, поковылял следом. Помогать-тыкаться.
— Володь, я их, конечно, сейчас заберу, — пряча деньги в задний карман своих широких штанин, подтвердил Виктор. — Только у меня тут ещё одно условие всплыло. Так сказать, дополнением к основному договору.
— Какое? — насторожился Сорокин.
— Да ты не волнуйся. Выполнимое… Ты, Володь, когда полное собрание сочинений будешь готовить, сделай… Ты ведь к следующему юбилею собираешься его готовить?
— Ну, возможно и подсуечусь.
— Вот. Я так и думал… Слушай, я тебя убедительно прошу, сделай авторскую правку, чтобы в новой редакции «Открытия сезона» мужики у первого заваленного в кармане нашли документы на имя гражданина Окачурина.
— Хм… Ну ладно… Хорошо, — без каких-то особых раздумий согласился на столь странную просьбу Сорокин, впрочем, не увидев в ней ничего странного. — Сделаю, Вить. Правда, фамилия чересчур какая-то говорящая, но так уж и быть. Для тебя всё, что угодно, кроме минета. А, собственно, кто это такой — Окачурин?
— В домоуправление моём главный инженер, — пояснил Виктор. — Веришь, достал уже гад! Не забудешь, Володь?
— Говно вопрос.
— Сейчас, Володь, принято говорить, — нефть вопрос.
— А какая разница?
— Не знаю.
— Да никакой!
— Ну, тебе, бывшему нефтянику, оно виднее будет…
И приятели, завершив свои на высшем уровне сепаратные переговоры, крепко пожали друг другу руки. И в дальний путь, — сразу прощаться стали. Боясь, видимо, передумать. А скорее всего боясь, что визави передумает. Но распрощались, не расплевавшись. Слава богу.
Дальше скоренько пошло. И уходя — уходи. И — девушка созрела. И — в лобик ей поцелуй напутствия. И — береги её, Витя! И — верну в сохранности. И — ну мы, Володь, пошли, что ли.
Не успели Виктор вместе с Йоо и доберманом спуститься по закапанной нитрозелёнкой лестнице на улицу, как покинутую ими квартиру… Да что там греха таить, и весь подъезд в целом… Н-да… Чего уж тут в самом-то деле врать, что только подъезд, берите выше, — сами основы мирозданья стали сотрясать мощные ритмы антикварных «Цеппелинов». И ритмы. И басы. И многоэтажное соло ударника. Да на таких высоких децибелах весь этот драйв попёр, что соседи тут же принялись колотить по батареям, а ко всему привычные дворовые коты от такого рок-понимаешь-ролла слегка напряглись, — к земле прижались и стали странно озираться. Долго, видать, Владимир Георгиевич терпел. Терпел-терпел, и как с цепи… Не сдержался. Один, один, совсем один!
«Тишина ему, видите ли, нужна для творчества», — покачал головой Виктор и, не удержавшись, понимающе хохотнул.
Йоо покосилась на него насторожено, зато Дюк поддержал радостным лаем.
5
Когда Виктор, расписавшись своим «Мон-Бланком» на купюре в миллион, протянул её в окошко валютной кассы, до конца рабочего дня оставался лишь час, и он не без основания переживал, успеют ли разменять ему такую крупную сумму.
Кассирша спокойная как танк, нет, пожалуй, как целых три танка, внимательно изучив банкноту, вызвала управляющего. Тот, вникнув в суть, куда-то смылся, и появился только через десять томительных минут. Объявил, что до Председателя Правления, слава богу, дозвонился. И, значит, дело сложилось таким вот образом: Председатель подтвердил, что в его коллекции автографов Сорокина и Пелевина нет. Представляете, в таком богатейшем собрании и нет. А иметь он их хотел бы. Поэтому такая команда: миллион разменять.
Кассирша, мило — во всё своё пуленепробиваемое окошко — улыбнувшись, попросила поставить на купюре дату, если можно той же самой ручкой, и спросила каким номиналом выдать. Виктор к этому вопросу по дороге уже подготовился. Значит так: пять тысяч — линкольнами, десять — джексонами, двадцать — грантами, ещё двадцать — дорожными чеками, а остальное, конечно, — франклинами.