— Еще раз извините. Ваши документы, пожалуйста. — Володин с неприкрытой неприязнью посмотрел на Гордеева.
Он с трудом переносил почти всех адвокатов, с которыми ему приходилось встречаться по работе, но эти защитнички криминальных авторитетов заметить неприязни следователя не могли. Когда надо, Володин мог сдерживать себя. Улыбаться, шутить…
Но только не сейчас. Если бы не зубная боль, он бы себе этого никогда не позволил. Теперь же раздражение неудержимо рвалось наружу, и следователь Володин очень боялся не выдержать и сорваться. А это было абсолютно недопустимо. И Володин это прекрасно знал.
Усилием воли он заставил себя взять документы, протянутые Гордеевым.
— Вот мое удостоверение. Вот ордер юридической консультации. Вот соглашение о защите интересов Вадима Лучинина. — От Гордеева не ускользнуло настроение Володина, но это были не его проблемы, а проблемы следователя. Гордееву было даже немного жалко Володина — он заметил его опухшую щеку. Кроме того, не так уж давно он и сам находился в подобном положении и тоже не всегда испытывал теплые чувства к адвокатам обвиняемых.
Володин, взглянув мельком нд документы, вернул их Гордееву:
— Вообще-то ваш клиент, Юрий Петрович, в защите не нуждается. Он отказался от услуг адвоката.
— Как это? — удивился Гордеев.
— Очень просто, — пожал плечами следователь. — Отказался — и все. Что тут непонятного?
— Вы можете это доказать?
— Да, могу.
— Документально?
— Конечно… Вот. Написано собственноручно Лучининым на первом же допросе. — Володин вынул из папки документ и протянул его Гордееву.
Гордеев взял протокол и мельком взглянул на него:
— Ну и что? Стандартный протокол, который первоходки подписывают не читая. Это же несерьезно. Мы с вами взрослые люди и знаем, как и почему отказываются от услуг защитника.
— И как же? — насмешливо спросил Володин.
— От испуга… К тому же здесь написано: «Обвиняемый Лучинин заявил: в защитнике не нуждаюсь, это не связано с моим материальным положением». Лучинин уже что, обвиняемый?
— Да. Хотя это определение вынесено не мною, я его поддерживаю.
— Понятно. В таком случае Лучинин, как обвиняемый, имеет право на допуск адвоката в течение семидесяти двух часов. Сколько он уже под стражей?
— Дело Лучинина перешло ко мне только вчера…
— Охотно верю. Но это не имеет значения. Вы прекрасно знаете, что адвокат должен услышать отказ обвиняемого от него самого. Вы мне даете возможность поговорить с моим клиентом наедине, если он откажется, я без всяких возражений уйду. А если нет, то не обессудьте. Дальше нам придется работать вместе…
Острая боль снова ожгла Володина. Он хотел возразить, но в спор с этим пронырливым адвокатом вступать не стал. «Не царское это дело». Вслед за зубом заныла десна.
— Хорошо. — Держась рукой за щеку и изо всех сил стараясь не показать на лице страдания, Володин подписал разрешение на свидание адвоката Гордеева с обвиняемым Лучининым и с плохо скрываемым отвращением подтолкнул подписанный бланк адвокату.
— Благодарю. Приятно общаться с умными и обходительными людьми… — Гордеев собрал свои документы и поднялся. — Да, как адвокат Лучинина, я хотел бы сразу сделать выписки из его дела. Чтобы не мешать вам лишний раз в вашей благородной борьбе с настоящей преступностью.
Володину уже было все равно. Он отдал Гордееву папку с делом Лучинина, оставил Васильева присматривать за адвокатом, а сам отправился к начальству…
4
Гордеев добрался до Бутырского следственного изолятора только часа через четыре. Он довольно долго изучал дело Лучинина и делал выписки. В Мосгорпрокуратуре не нашлось ксерокса, или же следователь Володин из вредности не подпустил к нему Гордеева — так что пришлось писать от руки. К тому же добираться до тюрьмы пришлось опять общественным транспортом.
Посещать Бутырскую тюрьму Гордеев не любил еще со времен своей работы в Генеральной прокуратуре. Слишком много неприятных воспоминаний оставило это заведение в душе Юрия Гордеева, в то, время молодого следователя. Нет, сам он, ясное дело, здесь не сидел, но навсегда запомнил тот запах, то ощущение людской беды и злобы, ненависти и отчаяния, которыми были пропитаны коридоры и камеры этой обители подозреваемых и обвиняемых. Кто-то ждал своей участи по делу, но было немало и таких, кто попал туда по собственному недомыслию. А то и вовсе напрасно.
Гордеев не признавался себе, но именно знакомство с темной стороной следственных изоляторов и стало одной из причин того, что он покинул стены Генпрокуратуры и подался в адвокаты, хотя основные причины были другими…[1] Главной причиной было бессилие что-либо изменить в системе, когда виновные зачастую оказываются на свободе, а невиновные могут отправиться и отправляются по этапу в зону. Гордеев знал, с какой легкостью судьи выносят карательные приговоры, даже не вслушиваясь в аргументы защиты.
«Не нам сидеть!» — не раз слышал Гордеев от судей, выносивших приговоры.
«Не нам сидеть» — вторили им прокуроры и следователи.
Гордеев, став адвокатом, делал все, чтобы добиться оправдания и освобождения своих подзащитных еще на досудебной стадии. И часто ему это удавалось. Именно поэтому Юрия Петровича не любили следователи. В их среде за Гордеевым закрепилась репутация «убийцы раскрытых дел». Гордеев знал это, ему было даже лестно. Но он знал также, что в прокуратуре его считают предателем, не все конечно, но многие. И эти многие нередко становились на его пути.
«Интересно, сколько сегодня придется ждать, прежде чем освободится комната для допросов?» Гордееву было хорошо известно, что в Бутырской тюрьме адвокаты всегда ждут свободных кабинетов. Почему-то (интересно, почему?) в следственном корпусе камер допроса раза в четыре меньше, чем необходимо. Гордеев вдохнул полной грудью осенний воздух, открыл дверь и вошел в ворота Бутырской тюрьмы.
— Фармазонщик попал в крытку и решил разыграть из себя весового. Ну вошел он в хату, заорал: «Всем встать!» У бродяг заиграло очко, и они встали. Только один не встал. «Ты че, не фурычишь?! А ну встать!» — «X это у нас петух», — подсказывают. «Кончай базар. Теперь я здесь буду петух».
Взрыв смеха спугнул тупую полудремоту-полузабытье, в которую погрузился Вадим Лучинин.
— Ништяк анекдот!
— Ну дает, фраерок!
— Это ж надо такое выкинуть! — донеслись голоса.
Вадим лежал на шконке лицом к ободранной и грязной стене и уже час безуспешно шатался уснуть. В камере, рассчитанной на тридцать человек, сидело около сотни заключенных, и поэтому спать приходилось по очереди. Вадим знал, что, если он сейчас так и не заснет, ему придется ждать очереди следующие шестнадцать часов. Он завидовал своим сокамерникам, которые моментально засыпали, не обращая внимания на шум десятков людей и три орущих во всю мощь телевизора. Вадим спать в таких условиях еще не научился. Он повернулся спиной к стене и опять закрыл глаза. Но заткнуть уши не получалось, поэтому он слышал все, что происходит в камере.
Рядом со шконкой, прямо на полу, расположилась живописная группа братанов.
— Мы ж его крыша… А тут такой наезд, прикинь!
— Западло…
— А я че говорю? Ну и забили мы, короче, стрелку за городом…
Худой, маленького роста паренек живописал свои приключения. Вадиму было тоскливо от этих рассказов, однако молодой, накачанный бычок, открыв рот, внимал рассказчику.
— Короче, приехали мы туда. А этот лох деловой аж трясется от страха. Весь белый, коленки, короче, дрожат… Ну мы с братками поручкались. Все утрясли. Наш-то лох со своим друганом бабки, короче, не поделили. Ну вот разборка крыш и прошла.
— Хорошо, без мокрухи обошлось, — заметил кто-то.
— А зачем братве стрелять друг в друга, сам подумай? Без крови договорились в пользу нашего, а потом в кабак поехали.
— К себе?
— Ну да. Мы угощали. Там официантка, помню, блондинистая вся из себя такая, подавала на стол. Наш-то на нее сразу запал.
— Ну и не? Разобрались? — Упоминание об официантке сразу вызвало дополнительное оживление среди слушающих.
— А мы ему, короче, говорим: «Нравится? Наша баба — никаких проблем, бери!» Ну лох и оттянулся по полной программе.
— Так и оттянулся? На халяву? — ахнули все вокруг.
— Хе-хе, — криво ухмыльнулся тот. — Оттягивался он, оттягивался… Всю ночь елозил… А утром, короче, мы ему и говорим: «Это же наша баба, чувачок! Тебя Сема ищет, а найдет — убьет. Так что гони пять тонн гриндеров — отмажем».
Все загоготали:
— Ну мужик попал!
— И как, заплатил? — восхищенно спросил бычок.
— Как с куста. Приволок через пять минут на тарелочке… с собой не было, так он в банк сгонял… А куда он денется? — самодовольно ответил рассказчик. — Так что наварились мы нехило, ну и Алла, официантка эта, тоже не в накладе…
— Нормально! — одобрительно кивали слушатели.
— Вот так-то, мужики. А лоху этому все как с гуся вода — у него бизнес прибыльный. У него бабла немерено… Так что делиться надо!
— Какой бизнес?
— А он рынок продуктовый держит… В районе Петровско-Разумовской… Ну и сам понимаешь. Опять же хавчик бесплатно…
Вспомнив о еде, все полезли в сумки, пакеты, а кто и вовсе — за пазуху. На расстеленной газете стали появляться колбаса, банка тушенки, помидоры из чьей-то посылки, буханка бутырского черного хлеба, которым, как и всеми прочими необходимыми в камере вещами, приторговывали местные контролеры.
В тюрьме Вадим находился уже третьи сутки. Он вновь и вновь мысленно прокручивал случившееся и никак не мог поверить, что действительно находится в Бутырской тюрьме, о которой раньше только слышал. Ну и иногда видел по телевизору.
Вопреки всем своим опасениям, Вадим без особого труда прошел «прописку» в камере — благо настоящих уголовников тут было не так уж много и процесс прописки проводился скорее от нечего делать, чем из чувства сохранения традиций.