Постепенно уходило ощущение тела. Сначала еще оставался затылок, затем только мозг, а после осталась душа. Но она состояла из шести прозрачных оболочек вокруг седьмой, более плотной и темной.
Душа занимала размер не то вселенной, не то бесконечно малой части микрона.
Впереди или где-то появился свет. Яркий до невозможности. Если бы у меня оставалось зрение, я бы ослепла.
Все ощущения изменились и умножились (была бы в добром здравии, сошла бы с ума) — были видны звуки и слышен цвет.
Белый свет нарастал, и вместе с ним нарастало ощущение полного понимания меня, для себя единственной. Понимания и прощения всех вольных и невольных грехов, которые теперь, перед невозможным ярким светом, оказались детским баловством. Осталось чувство всепрощения и бесконечной любви. Бесконечной любви и готовности принятия меня здесь, в вечной умности, отрешенности счастья.
— Мне здесь хорошо, но у меня Данила, — ощутила я свое слабое сопротивление обволакивающему меня счастью.
— Тебе еще рано сюда, — пришел в голову не голос, а понимание этого выражения.
Взрыв… и надо мной сияла операционная круглая лампа с четырьмя кругами. Белый больничный потолок.
— Очнулась, — сказал невидимый женский голос.
— Я живая, — сказала я, и полились слезы.
— Бормочет чего-то.
Надо мной склонилось лицо женщины в возрасте. Над верхней губой чернел пушок, глаза внимательные, но холодные.
— Ее в реанимацию или сразу в палату?
Справа послышался женский профессионально-равнодушный голос:
— В реанимации холодно, топят плохо, она там окочурится, крови-то в ней совсем нету. Везите в палату.
Простыня подо мной напряглась, и меня перенесли на твердое и холодное. «Каталка», — не сомневалась я.
— Одеял сверху побольше положите, штуки три, сейчас ее начнет трясти, — беспокоилась за меня усатая медсестра.
Потолок операционной сменился на коридорный и плыл надо мной. Навалилась боль. В лице, в низу живота, в пальцах левой руки.
— Болит, — пожаловалась я.
— Конечно, болит, — отозвалась усатая медсестра. — С того света тебя вытащили, а этого без боли не бывает.
— Пальцы… левая… — Я, как смогла, подняла руку.
— Останови, — сказала медсестра кому-то, мне не видному.
Медсестра осторожно подхватила мою руку. Кисть опухла и посинела, мизинец и безымянный пальцы неестественно загнулись в сторону.
— У нее еще и пальцы сломаны. Проморгали, пока операцию делали — рожу на место ставили и кровь останавливали.
— Вызывай заново травму, пусть прямо в палате гипсуют, потом разберемся. Если выживет.
Медсестра опустила мою руку, она ударилась о край каталки, и от боли я потеряла сознание.
Очнулась в палате. В сгибах обеих рук тупо болели вены от воткнутых толстых игл, от которых отходили прозрачные тонкие шланги к стойкам капельниц. На левой капельнице висел пластиковый пакет с кровью. На правой, в круглых гнездах, горлышком вниз, стояли две пузатые медицинские бутылки с прозрачным раствором.
Обе руки занемели, но я боялась пошевелиться.
Первый раз в жизни я лежала под капельницей. Капающие в вены жизненные растворы и катетер, вставленный между ног, создавали ощущения малоприятные, но успокаивающие.
Стоят капельницы, значит, жива, значит, медицина пока заботится о бренном теле.
Левая рука ныла особенно сильно. Повернуть голову я не смогла и чуть скосила глаза, отчего голова закружилась до тошноты. На кисти левой руки белел гипс. Из кругляша от запястья ладони торчали первые фаланги пальцев с обломанными ногтями… Некрасиво.
И еще болело все лицо. Нос и скулы стягивала грубая гипсовая маска. Было трудно дышать, поэтому я дышала открытым ртом. Во рту все пересохло, и хотелось пить.
Полюбовавшись на гипс, на капающую в прозрачном шнуре кровь, я, как смогла, оглядела просторную палату на шесть коек.
Кроме моей, было занято две кровати. На одной сидела молоденькая девушка, с любопытством глядевшая на меня, а на второй спала… Анна.
Девушка, заметив мой взгляд, моргнула пару раз и похлопала по соседней с ней кровати.
— Аня. Аня! Она очнулась.
Анна открыла сонные глаза, сладко потянулась, улыбаясь мне. Она не спеша встала с кровати, лениво достала из тумбочки резиновый жгут и толстый шприц, кубиков на десять.
Я непонимающе наблюдала за ее манипуляциями. А Анна привычно перетянула свою руку, забрала из вены в шприц кровь и подошла к моей капельнице. Не успела я задать вопрос, как она вкатила мне в вену свою дозу.
Я попыталась спросить: «Что ты делаешь?» — но язык распух и не шевелился. Во рту был противный вкус запекшейся крови.
Анна взяла с больничной тумбочки плоскую кружку с носиком и напоила меня разбавленным апельсиновым соком. Нектар богов!
Поправив одеяло, Аня села у меня в ногах.
— Помогаю тебе выздороветь. С врачами я договорилась, представилась им твоей сводной сестрой.
— А что со мной было? — прошептала я.
— Автомобильная авария, Манечка. Тебя сбили две свиньи. Одна очень породистая, а другая (кабан) — только наполовину.
Хотелось улыбнуться в ответ на улыбку Ани, но не получилось.
— А машина?
— Машина во дворе тетки Полины. — Аня встала с моей кровати, подошла к раковине и стала умываться. — Тетка Полина — это та женщина, хрюшка которой тебя сбила. Полина с твоего автомобиля пылинки сдувает. Машину привели в порядок, я за нею присмотрела.
— Она за всеми присматривает. — Девушка с соседней кровати привстала. — Она даже свинье, той самой Хавронье, свою кровь ввела. Тетка Полина с утра уже молока принесла и домашней колбасы. Молится за вас. А меня Ниной зовут.
В данный момент мне было по фигу, как зовут соседку, мне просто хотелось выжить, но вежливость заставила проговорить:
— Очень приятно, я Маша.
Слишком много информации для усталого мозга. Глаза закрылись, и я заснула.
Вечером я проснулась, шепча про себя фразу, сказанную усатенькой медсестрой: «Вызывай травму…» Я где?
— Ты в гинекологии, — ответил голос Анны. — Все будет хорошо, ты выздоравливаешь.
Лицо Анны наклонилось надо мной. У нее поразительный голос. Слышишь его и безоговорочно веришь.
— Это хорошо… Но почему гинекология?
— У тебя сломан нос, два пальца левой руки, ушиб и смещение костей черепа, сильнейшее сотрясение мозга, трещины ребер… и выкидыш. Десять недель. Было сильное кровотечение.
Я тут же почувствовала тянущую боль в низу живота.
— Болит. — Я заплакала. Не от боли, от обиды.
— Еще бы. Ты спи. Моя кровь и сон тебя вылечат. Спи, спи, спи…
Анна поглаживала мое плечо, и сон мягко пробрался в голову.
Самостоятельно посетить туалет я смогла через три дня. Шла по коридору, пугая дежурную медсестру и пациентов своей бледностью и нереально дорогим атласным пеньюаром, накинутым на ажурную ночнушку.
В тот же день мне сняли с лица гипсовую маску. Вот это было зрелище. Краем глаза заметив опухлость и черные оттенки, идущие от носа к вискам и подбородку, я решила несколько дней на себя не смотреть.
Аня немедленно сняла зеркало, висящее над умывальником, и вручила его Ниночке.
— Держи, тебе оно пока нужнее.
Врачи удивлялись моему гемоглобину, повышающемуся с каждым днем на несколько единиц, и синяк в пол-лица рассасывался быстрее обычного.
За три дня нахождения в сельской больнице на пятнадцать коек я побила рекорд посещаемости.
Первыми примчались мама с отчимом, но, слава богу, без Данилы. Он мог испугаться моего синего лица и торчащих из обеих рук иголок.
Мама смотрела на меня, еле сдерживая рыдания. Но на мой вопрос: «Как я выгляжу?» — отвечала: «Все нормально. Пройдет время, и будет все нормально». Затем я слышала ее фразу, сказанную отчиму в коридоре:
— Если кости на лице срастутся неправильно, положим ее в платную косметологию.
Борис Иванович, у которого, кроме меня, детей нет, высморкался, сдерживая слезы, и гундосо ответил:
— Мы для нее все сделаем, лишь бы выжила.
После чего оба, улыбаясь, вошли в палату и рассказывали какую-то веселую ерунду, стараясь не смотреть на мой нос.
Мама донимала врачей расспросами, закупала лекарства для меня и подарки для медперсонала. Отчим, не теряя времени на мелочи, купил широченный плоский телевизор и с помощью усатой медсестры Валентины, оглядывающей телевизор взглядом собственника, установил на обеденном столе в нашей палате.
Приезжала Анина мама, Валерия Николаевна. Пряча глаза, охала, глядя на меня, и целовала дочь, когда Аня делилась со мной кровью.
Брат навестил два раза. Первый раз вместе с Кириллом, второй раз без него. Отговорился, что Кирюха сидит с Данилой. Но я не сомневалась, Кирилл не очень хотел меня видеть. И из-за потерянного ребенка, который держал его около меня, и из-за моей аварийной внешности.
Толик в первый приезд, сдерживая слезы, проконсультировался с врачом, и та объяснила, какие продукты поднимают гемоглобин, а какие помогают восстановить кровяную клеточную ткань.
Толик из всего перечисленного лучше всего запомнил три названия — яблоки, кагор, черная икра.
И через два часа после его посещения в нашей палате стоял ящик кагора, в задрипанном, плохо отмытом холодильнике красовалась полуторакилограммовая банка черной икры, а в углу палаты стоял небольшой мешок с пятью килограммами красных яблок.
Все навещающие приносили по два-три пакета продуктов.
Привезенные продукты складывали в углу, в скромный больничный холодильник не влезала даже третья часть.
Во второе посещение Толик купил двухметровый холодильник и официально перевел его на баланс медицинского учреждения в качестве спонсорской помощи.
Соседка Ниночка перепробовала все, что приносили нам с Аней, и вслух выдавала комментарии. Оказывается, она никогда не видела авокадо, не ела тигровых креветок, улиток и черной икры.
После поедания деликатесов она чувствовала себя обязанной и старалась ухаживать за нами.