Через час я был у него на квартире.
— Как вас зовут, милый мальчик? — по русски спросила меня капитанша.
— Сергеем, — отвечал я.
Пришел капитан и сказал, что кочегаром мне быть не под силу, а что он возьмет меня, потому что его жена просит об этом. Занятия у меня будут такие, к каким я окажусь более способным. Жалованья он положил мне три фунта в месяц.
Я подписал контракт, отдал капитану свои бумаги и получил вперед два фунта, которые, мама, тебе и посылаю. Завтра мы выходим в море. Пишите в Каракас, в Венецуэлу; там мы будет разгружаться…»
Иван Егорович достал из кармана две золотые монеты и, позвенев ими, положил их перед Ольгою Степановною.
Ольга Степановна, закрыв лицо руками, тихо плакала. Коля и Иван Егорович тоже были тронуты и молчали, видя радостные слезы матери…
Через два месяца, накануне Нового года, Иван Егорович опять пришел в маленькую комнатку Ольги Степановны и, вынимая из карманов разные съестные припасы и бутылку вина, сказал:
— Пришел к вам, матушка, встречать Новый год. А вот и закуски принес.
Ровно в двенадцать часов выпили втроем по рюмке вина и поздравили друг друга с Новым годом.
— Без подарков не водится ведь встречать Новый год, — шутливо проговорил Иван Егорович и полез в карман, откуда достал две золотые монеты, позвенел ими и положил перед Ольгою Степановною.
— Это вам от Сереженьки, — торжественно сказал он, — а вот и письмецо, если хотите, — добавил он, вынимая конверт.
«Милые и дорогие мои. Я счастлив, счастлив и счастлив! Капитан нашел меня очень способным к морскому делу и не давал мне дремать во время всего пути, так что я не работал только тогда, когда спал. Во время бури, которую мы вынесли около берегов Америки, я нисколько не растерялся и все время не отходил от капитана. Буря эта подняла мои фонды в его глазах… Я посылаю маме только два фунта, хотя заработал шесть, потому что отдал два фунта в капитал, который будет храниться у капитана, а на остальные два фунта кое-чего себе купил.
Капитанша наша, Мария Ивановна Гиллон, оказалась сибирячкою, из какого-то города на Амуре, только она замужем лет уже пятнадцать. Детей у нее нет и она меня так любит, что если бы капитан дал ей волю, то я никогда не стоял бы на вахте потому что в хорошую погоду ей кажется, что мне слишком жарко, а в дурную, она просто убивается, так что капитан, очень к ней привязанный, несколько раз из-за меня с нею ссорился.
Право же „Сэрежэньки“, как меня здесь все зовут, есть не с матросами, она сумела отстоять и я ем с Марьею Ивановною, капитаном и пассажирами, и она очень довольна моим аппетитом. А ты, мама, ведь знаешь, какой у меня аппетит?
Недели через три мы идем с грузом в Новую Зеландию, а потом придем назад в Венецуэлу за кофеем, какао и ванилью. Теперь ведь у нас зима, а здесь лето и так жарко, что страх. Эти дни я живу с капитаном в Каракасе[2]. Здесь все одноэтажные дома, белые, с зелеными ставнями, но без стекол. Теперь здесь цветет ваниль и такой запах, что просто прелесть. Вчера мы ездили на плантацию с какао за город и я целый день пробыл в поле. Что это за прелесть, мама! Колибри кругом порхают и щебечут, деревья и кусты в цвету. Сел я на камень около какой-то ограды, а на нее выползла ящерица совершенно бирюзового цвета! Так бы и посадил ее на пресс-папье. Одно только не совсем понравилось мне: захотелось мне выкупаться и я зашел в кусты, около небольшой речки, разделся и прыгнул в воду. Почти в ту же минуту, поблизости, тоже что-то прыгнуло и я увидел только длинный черный хвост. Я, конечно, в тот же миг был на берегу и, схватив свое платье, стал одеваться уже на бегу… Это, мама, был крокодил. Хотя здешние жители и уверяли меня, что у них крокодилы людей не трогают, а в особенности белых людей, но все-таки в воду теперь меня не заманишь.
Здесь, в Каракасе, ужасно весело. По вечерам все ставни открыты, в окнах сидят креолки и точно будто все на улице. А если бы ты, мама, видела, какие тут на рынке продаются плоды, так просто даже уму непостижимо! Марья Ивановна обещала накупить всяких плодов, когда мы будем уходить в море. Смешно только мне показалось, что тут ездят и на лошадях, и на ослах, а в экипажи впрягают быков. В первую ночь, когда нам с капитаном пришлось ночевать в городе, он перед тем, как лечь спать, стал внимательно осматривать наши постели и нашел двух здоровенных скорпионов, которых мы тотчас же и убили. Как видишь, мама, в море-то безопаснее, чем на суше!
Я теперь порядочно говорю по английски, а потому получил место более высокое, служу приемщиком груза. Жалованье буду получать уже по пяти фунтов в месяц. В Новую Зеландию, кроме груза, мы везем нескольких пассажиров.
Пишите мне опять в Каракас; через семь — восемь месяцев мы опять будем здесь…»
Прошли и восемь месяцев, прошел и год. Новый год Ольга Степановна встречала опять в той же комнатке; опять пришел и Иван Егорович, а о Сереже на этот раз не было ни слуху, ни духу. Коля был уже студентом. Встреча Нового года прошла невесело; давно не получая писем от Сережи, все были как-то грустны и все разговоры были только о нем. Решено было написать письмо в контору пароходства в Лондон с просьбою сообщить о местонахождении парохода. На другой же день письмо было отправлено и вскоре оттуда получен был ответ, что «пароход „Британия“, вероятно, потонул, потому что не дает о себе знать; место его крушения, впрочем, неизвестно».
Письмо это пришлось показать Ольге Степановне, а как оно ее огорчило, можно было судить по тому, что через месяц вся голова ее поседела.
— До тех пор, пока место крушения мне, не будет известным, я сидеть не намерен, — шутил Иван Егорович, голова которого походила на голову новорожденного, так-как на ней волос совсем не было, а был какой-то бледно-желтый пушок.
Где же в самом деле был в это время наш путешественник?.. А он был далеко-далеко и там именно, где ему быть вовсе не хотелось.
Взяв груз и пассажиров в Новую Зеландию. «Британия» бодро шла вдоль берега Южной Америки. Пассажиров на пароходе было не много, но все-таки, вместе с экипажем, народу на пароходе насчитывалось до сорока человек. Груза было много и груза самого разнообразного. Главную каюту первого класса занимал англичанин, очень старый и очень богатый. Он ехал с двумя лакеями в Новую Зеландию, где надеялся отыскать племянника, которому он хотел передать свое состояние, так как других наследников у него не было; так, по крайней мере, рассказывал его камердинер. Мистер Пализер был уже так стар, что только в самую хорошую погоду выползал на палубу. Во втором классе пассажиров было больше и, между прочим, в Новую Зеландию переселялся коренастый немец, лет сорока пяти, по фамилии Шварц, с двумя дочерьми и с женихом одной из дочерей — Шарлотты; другую дочь звали Анною.
Капитанша была душою общества. Веселая, бесконечно добрая толстушка, она, по-видимому, всегда забывала о себе в заботах о других. Кроме того, что она была экономом на пароходе и заботилась о продовольствии всех, она, вместе с тем, по вечерам была отличною собеседницею, чтицею, и услаждала пассажиров пением и игрою на фортепиано, стоявшего в общей каюте. Мужа она любила бесконечно и все ее мысли были направлены на то, чтобы доставить покой и удовольствие мужу, в минуты его отдыха.
Пятнадцать лет она была замужем и пятнадцать лет плавала с мужем по всем морям. На пароходе с нею вместе плавали две отличные большие собаки, и целый курятник кур. Так как кто-то из пассажиров перевозил двух коров, лошадь и овец, то капитан, в одно из вечерних собраний, шутливо заявил, что вынужден переименовать «Британию» в «Ноев Ковчег».
Вечером, на пятый день после выхода из Каракаса, за Сережею пришел шкипер, швед Кархола, и сказал ему, что «фрау капитенска» зовет его в каюту.
Сережа пошел в каюту. Стол был накрыт на три прибора и за ним сидели капитан и капитанша.
— Сереженька, да неужели ты забыл, какой день сегодня? — спросила Марья Ивановна.
— А что такое? — изумился Сережа.
— Да ведь сегодня наш Новый год, наш русский Новый год! Садись и будем встречать…
Сережа сел за стол и вдруг как-то осунулся. На глазах его показались слезы.
— Что с тобою? Ты, кажется, плачешь? — заботливо спросила Марья Ивановна.
Две крупные слезинки скатились из глаз Сережи и он глухо прошептал:
— О маме вспомнил… Она теперь с Колею и Иваном Егоровичем встречают новый год и говорят обо мне?..
— Ну, полно, полно! — добродушно сказал капитан, поняв из русской фразы только то, что речь идет о Сережиной маме. — Нельзя же настоящему моряку допускать, чтобы «вода» попадала в капитанскую каюту. Довольно плакать?..
«Русский» Новый год был очень счастлив и с нового года пароход пошел не на парах, а на парусах, потому что ветер был замечательно благоприятен. Перейти экватор было не трудно потому именно, что ветер несколько умерял жар, но через две недели близость холода дала уже себя чувствовать. Пассажирам пришлось вытащить шубы. Ночи стали светлее и мистер Пализер, выбравшийся однажды на палубу, долго глядел на Сережу, деятельно работавшего без всякой шубы и необыкновенно бодрого и веселого. Он обратился с расспросами к капитанше и та, с материнскою нежностью, рассказала ему историю мальчика, чем так заинтересовала старика, что тот, как истый англичанин, просил ее представить ему юношу. Представление состоялось и Сережа был записан в число молодых друзей мистера Пализера.
Ветер по прежнему был попутным, что очень радовало капитана, так как можно было соблюсти экономию на угле. В Магеллановом проливе «Британия» не шла, а, можно сказать, летела, и наконец в ту ночь, когда она могла бы уже выйти из пролива, вдруг поднялся туман и ветер начал дуть так порывисто, что вскоре началась настоящая буря. «Британия», захваченная дико и грозно ревевшим ураганом, билась между громадными волнами и глухо стонала. Мачты с треском падали на палубу, а волны подхватывали их, выбрасывали за борт и как бы злорадно хохотали. Бледные пассажиры, всякий по своему, встречал свою смерть. Некоторые плакали, а некоторые молчали. Капитан делал все, что мог, и трое суток бился около выхода из страшного для моряков Магелланова пролива. Но все усилия его были напрасны: страшным порывом, чуть-чуть было не приподнявшим пароход из воды, его бросило в сторону, на отмель, после чего руля как не бывало; его сорвало и унесло в бушующее море. Через полчаса машинист заявил, что машина перестала действовать. Опасность была очевидна: пароход мог вдребезги разбиться о берег и пойти ко дну. Капитан был взволнован, он не говорил уже жене: «Мери, уходи в каюту, простудишься», он позволял ей стоять около него и она, держа его за руку, твердо глядела в глаза смерти.